Затем он расстегнул сумку и вытащил свою карту. Она была более подробная, чем у летчиков, а главное, на ней были нанесены самые свежие данные о расположении войск врага.
Летчики так и впились в карту, и Решетняк предложил:
— Возьмите. В штаб фронта мы послали такую же с первым самолетом.
Командир полка засунула карту в планшет, летчики поспешили на поле.
Первой взлетела машина командира полка. Затем поднялись вверх два истребителя. Вдогонку за этой тройкой взмыли в небо горбатые штурмовики "ИЛы".
Они и возвратились точно в таком же порядке. С той только разницей, что юркие истребители сели раньше, чем это успела сделать тихоходная «этажерка». На одном из ее крыльев длинными змеями висела порванная парусина.
Командир полка и молодой летчик подошли к Решетняку.
— Там уже все кончено, — хмуро проговорила летчица и быстрыми шагами вернулась обратно к своей потрепанной машине.
— Всыпали этому «Эдельвейсу» как только могли, — чтобы хоть чем-нибудь успокоить раненого, добавил летчик, — а майора — Марину нашу — чуть было не потеряли.
— Несите раненого, — каким-то неестественно спокойным голосом кинула Агапова санитаркам и быстро пошла к машине.
Она села не с шофером как обычно, а забралась внутрь летучки и до самого госпиталя сидела, отвернувшись к окну.
Летучка остановилась на широком дворе санатория, который заняли под госпиталь. Агапова первой спрыгнула на землю.
— В третью операционную, — сказала она санитаркам.
Когда Решетняка несли уже по ступенькам широкой мраморной лестницы, он громко позвал Агапову.
— Я прошу вас, — волнуясь, заговорил Решетняк, — очень прошу, чтобы операцию делали вы.
— Вас будет оперировать профессор Климов, — ответила она мягко.
— Не нужно мне профессора! — почти крикнул Решетняк. — Режьте вы.
— Хорошо, — согласилась она. — Я сейчас приготовлюсь к операции. Несите ко мне в первую операционную.
Агапова не решалась спросить у Решетняка о том, что ее волновало, с того самого момента, как она узнала о судьбе отряда Гудкова от начавших поступать в госпиталь раненых партизан.
И хорошо, что не опросила. Раненые всё поступали и поступали. Ей предстоял тяжелый день военного хирурга. А поговори она с Решетняком, вряд ли она могла бы оперировать.
Тот, кого она ждала с каждым прилетающим самолетом, о ком хотела услышать хоть что-нибудь, сутки назад погиб в неравном бою на берегу высокогорною озера Рица.
…Спустя некоторое время после операции Решетняка погрузили в санитарный поезд. Он подлежал эвакуации в глубокий тыл. Он лежал на койке молча, не двигаясь, ни с кем не разговаривая и ничего не замечая вокруг. В его воспаленном и измученном мозгу вставали события последних дней: тяжелые бои, неудачная разведка, разгром отряда, гибель друзей, мучительная операция.
Соседи старались ничем не беспокоить его, лишь иногда спрашивали, не нужна ли ему помощь.
Он отрицательно качал головой и снова погружался в свои невеселые думы.
Кругом велись разговоры о доме, о боях, о Сибири, в которую, как все знали, их повезут через Каспий и Среднюю Азию. Решетняк был безучастен ко всему.
Но вдруг, заслышав рассказ лежащего на нижней полке капитана третьего ранга, он встрепенулся. Капитан рассказывал, что разведчики части гвардейской морской пехоты, защищающей один из кавказских перевалов, сообщили следующее.
В маленьком ауле, занятом еще в начале сентября фашистами, шел бой. Кто мог вести этот бой, было непонятно. Во всяком случае, было ясно, что смельчакам надо помочь. Матросы ударили по аулу. Они с боем ворвались в него, заняв перед этим две высоты и несколько кошар пастухов. В одной из кошар умирал тяжело раненный в грудь старый пастух-адыгеец.
Он рассказал, что прошлой ночью к нему пришли партизаны. Их было пятеро. Трое мужчин и две женщины. Среди партизан был адыгеец, по имени Ахмет. Командира звали Николай. Третий мужчина — матрос, так как из-под стеганки виднелись бушлат и тельняшка. Одна женщина держала руку на перевязи.
Партизаны были хорошо вооружены, командир тащил на плече пулемет, у всех были автоматы и гранаты. За поясом стеганки у раненой женщины торчал пистолет, на ручке которого старик увидел золотую пластинку.
Для Решетняка не было никакого сомнения, что это был Гудков и его товарищи. Его не смущало, что перевал, о котором шла речь, находился далеко от скалы с пихтами-близнецами, где он последний раз видел своего командира. Бой в ауле произошел спустя три дня после его вылета из отряда. За это время "одержимый казак" мог оказаться и много дальше. То, что с Гудковым шли какой-то матрос и женщина, хотя в их отряде ни женщины, кроме Натки, ни матроса не было, не удивило Филиппа Васильевича. Мало ли в горных лесах бродило партизан-одиночек, выходивших из окружения и бежавших из плена. Раньше Гудков, опасаясь, что фашисты ему подошлют предателя, никогда не брал таких одиночек в отряд, хотя помогал им чем мог. Теперь же, оставшись с ранеными Ахметом и Наткой, он мог отступить от этого правила.