Много чего бывало у нас на Руси вплоть до Раскола XVII века и тотальной секуляризации XVIII, но это все же другие истории. Зато сегодня мы видим в области церковно-общественных отношений много похожего на предреформационные времена на Западе, с поправкой на российскую специфику. До масштабов Борджиа мы, конечно, не дотягиваем, но нельзя не заметить, что четверть с лишним века «церковного возрождения» привели совсем не к тем результатам, на которые мы когда-то надеялись.
Тогда, на закате советской эры, многим казалось, что у нас сохранились «чертежи» идеальной Святой Руси, что, восстановив стены церквей и возобновив в них богослужение, мы вернемся туда, и все пойдет само по правильной, от века проложенной дороге. Разбираться, что и как устроено в этих чертежах, не обязательно. Подобным образом в советские времена порой обходились с трофейной техникой или чертежами, добытыми разведкой: не разбираясь в принципе действия устройства, его просто копировали, и даже на производстве детали измеряли в дюймах, чтобы не напортачить. И точно так же воспроизводили в приходских газетах дореволюционные рецепты пасхальных яств: «Возьмите полфунта чухонского масла…» Что это за масло и сколько его брать – эти вопросы казались излишними, так разговлялись наши предки, и не нам это менять.
Точно так же воспроизводились старые образцы в том, что касалось богослужебной и постной практики в надежде на то, что проверенные временем методы сработают сами. Соответственно, духовенство воспринималось обычно как сословие хранителей духовных технологий, которым уместно задавать лишь вопросы «как благословите, батюшка». По сути дела, все девяностые и двухтысячные считалось совершенно неприличным и просто даже немыслимым обсуждать земную сторону церковной жизни или сомневаться в чистоте помыслов духовенства.
Но в последние годы всем стало очевидно, что всерьез старыми образцами увлекаются считаные проценты (если не доли процента). Зато есть стабильное «православное большинство», которое в храм заходит иногда, по случаю, в подробности не вникает, но прочно ассоциирует себя с православием. Этому большинству ничего не надо, кроме эпизодического «ритуального обслуживания» и чувства принадлежности к чему-то славному и великому, и господствующая церковь готова его этим обеспечивать в обмен на необременительные пожертвования и на право говорить о себе как о церкви подавляющего большинства, ассоциированной с государством.
А если так, то государство возлагает на церковь изначально несвойственные ей функции идеологического обеспечения текущего курса со всеми издержками. Но при том сама конструкция очень устойчива. Она рассчитана на удовлетворение «базовых религиозных потребностей» и потому легко самовоспроизведется при любых крутых переменах по принципу: есть спрос – будет и предложение. Огромному количеству людей всегда и везде нужно ощущать свою причастность к Небу и не заморачиваться при этом слишком сложными вопросами. Нужно, чтобы где-нибудь рядом был надежный храм, мечеть, синагога, молельня или юрта шамана, куда можно пойти со своими бедами или за благословением на свадьбу, охоту или бизнес. И это всегда будет им обеспечено.
Вместе с тем есть активное меньшинство, которое ждет и даже требует чего-то большего и, не получив его, чувствует себя некомфортно. Если бы мы действительно вернулись в XIX или любой другой век, подавляющее большинство прихожан составляли бы неграмотные крестьяне, а сегодня это городские жители с образованием не ниже среднего, получающие информацию из самых разных источников и самостоятельно определяющие свою жизнь. Ждать, что они полностью впишутся в феодальную модель, предназначенную для бар и крепостных, было бы по меньшей мере наивно.
Вот только одна простая деталь. Сто, двести, триста лет назад типичный прихожанин жил в тесной деревянной избе, носил домотканую одежду, ел пареную репу и хлеб грубого помола, пил квас, вечерами жег лучину. В воскресный день он приходил в просторную каменную церковь, освещенную восковыми свечами, встречал там священника в расшитых одеяниях, вкушал пшеничную просфору. Сам церковный быт уводил его от повседневной убогости в пространство торжества и праздника. Но что из этого впечатлит современного прихожанина – жителя большого города? Он стремится не к роскоши и пышности, а скорее к простоте, искренности и скромности, скорее его поразит пение под гитару у костра в палаточном лагере под открытым небом. И вот такому человеку предлагают в качестве образца золоченый барочный иконостас, объясняют про постных омаров и непостный кефир и требуют от него соблюдения средневекового этикета с «вашего высокопреосвященства смиренными послушниками»…
