В любой стране Церковь Востока продолжала держаться своих сирийских корней – а сирийское христианство с древнейших времен отличалось ярким своеобразием. Отличия от Запада только радовали диофизитов – ведь это были отличия от заблудших! Повсюду, куда бы ни заносила ее судьба, Церковь Востока свято хранила память пророка Ионы (вымышленный герой одного из увлекательнейших библейских повествований). Большинство христиан почитало его как символ воскресения, ибо он провел три дня во чреве огромной рыбы; однако Церковь Востока не забывала и о том, что Иона достался рыбе на обед, когда тщетно пытался увильнуть от Божьего поручения, – идти проповедовать спасение ненавистному ассирийскому городу Ниневии. А теперь задача Ионы выполнена – в Ниневии есть христианский епископ Церкви Востока! Богословие двух природ во Христе помогало Церкви Востока хранить и развивать прозрение Феодора Мопсуэстийского о том, что по своей человеческой природе Христос стал Вторым Адамом. Следовательно, он – истинный образец для всех сыновей и дочерей Адамовых, и люди должны делать все возможное для того, чтобы подражать святости Христа. Ради такого подражания монахи сирийской традиции порой прибегали к ужасающему самоистязанию. Однако эта мысль представляет собой и оптимистический полюс христианского спектра представлений о ценности, потенциале и возможностях человека; ведь если Иисус обладал человеческой природой во всей ее полноте, значит, она хороша по определению и все люди изначально, по природе своей, хороши, даже если впоследствии им предстоит испортиться. Какой контраст с безудержным пессимизмом, слишком часто обуревавшим Латинскую церковь начиная с Августина Гиппонского и его внимания к первородному греху! (см. с. 331–335).
Этим оптимистическим взглядом на человека проникнуто все богословие Церкви Востока. Осуждение подобных учений, вынесенное имперской церковью около 400 года, ее не испугало и вообще не произвело на нее особого впечатления – как и позднейшее осуждение монаха и духовного писателя Евагрия Понтийского (см. с. 233). Многие труды Евагрия дошли до нас только в сирийских переводах: их греческие оригиналы были намеренно уничтожены.[504] Исаак Сирин, монах VII века из Катара, недолгое время носивший звучный титул епископа Ниневийского, принял идею, вынесенную Евагрием из писаний дерзкого александрийца Оригена, – о том, что в конце времен все спасутся. Божественную любовь он видел даже в адском огне, ибо этот огонь, по его мнению, готовил человечество к будущему блаженству:
…тем паче же будут познаны сокровища Его любви, и силы, и мудрости, и сокрушительная мощь потоков Его благости! Ибо не мог сострадательный Творец создать разумных существ лишь для того, чтобы безжалостно ввергнуть их в нескончаемые муки… за деяния, о которых Он знал прежде, нежели они совершились.[505]
Последователь Исаака, монах Иоанн Дальятский, живший в VIII веке, доводит до крайних пределов сирийский идеал телесного самоистязания, в котором видит путь возвращения к изначальной человеческой чистоте. По мнению Иоанна, идя путем смирения и созерцания, монах может воссоединить свою очищенную природу не только со всем творением, но и с Творцом, и увидеть самого Бога во всей славе Его: «Подобно тому как огонь виден глазам, так и слава Божия видна тем разумным существам, что чисты». Иоанн отрицал, что подобное мистическое единение с Богом посредством самоочищения может пережить мирянин: «Христос не может жить в миру… он приходит в дом души, навещает ее и живет с нею, лишь если она освободилась от всего мирского». В истории христианства часто случается, что мистики, пытаясь рассказать о своем опыте общения с трансцендентным, не только выражаются малопонятно для непосвященных, но и размывают границу между творением и Творцом. Вскоре после смерти Иоанна учение его было осуждено Церковью Востока; однако и после этого оно продолжало привлекать мистиков, и многое из того, что говорил Иоанн, звучало после в иных местах и в иные времена.[506]
