Читая Коран, мы довольно скоро замечаем, что с иудаизмом у Мухаммада отношения куда более напряженные, чем с христианством, – быть может, оттого, что более тесные.[518] Вполне возможно, что он представлял себя последним в череде иудейских пророков, а свою задачу изначально видел в том, чтобы восстановить единобожие, когда-то исповедуемое в Иерусалимском храме, но подорванное христианами. Начать с того, что поначалу Мухаммад призывал своих последователей молиться, повернувшись лицом к Иерусалиму, и лишь после кровопролитной распри с мединскими иудеями изменил ориентацию молитвы на Мекку. На этом была исключена возможность объединения последователей Мухаммада с иудеями, и мусульмане создали собственное сообщество (
Это замечание сыграло огромную роль впоследствии: всего через несколько десятилетий после смерти Мухаммада, мусульмане начали покорять окрестные страны одну за другой. Сам Пророк, по всей видимости, ничего такого не предвидел – хотя при жизни Мухаммад не раз участвовал в конфликтах и, сталкиваясь с агрессией, вел себя куда воинственнее Иисуса. Теперь же мусульмане захватили бо́льшую часть мира, предыдущие шесть веков принадлежавшего христианам, в том числе и древнейшие исторические центры христианства, – и владеют ими до сего дня. В результате центр христианского мира сдвинулся на запад. Кризис конца VI века, связанный с изнурительными войнами Византии и империи Сасанидов, и та близорукость, с которой эти охваченные враждой державы уничтожили буферные христианские государства, предоставили аравийским воинам прекрасную возможность вырваться из Аравии на север, а затем ринуться на запад и на восток – на территорию Византии и империи Сасанидов. Задачу их облегчили внутренние распри христиан: с одной стороны, многочисленные миафизиты и диофизиты не питали особой привязанности к халкидонитским правителям Константинополя, с другой – христиане Сасанидской империи не чувствовали любви к своим зороастрийским властителям и не спешили защищать их от новых хозяев. В Египте, например, раскопки одного из величайших и известнейших по всему миру христианских святилищ, церкви Святого Мины в Абу-Минья, показывают, как с вторжением мусульманских войск мгновенно исчезают греческие документы, свидетельствовавшие о жизни общины. Последний греческий текст – инструкции по виноделию, нацарапанные на черепке, – относится, по-видимому, к 631 году, году вторжения: после этого община переходит полностью под контроль Коптской церкви.[521]
Мусульманские завоеватели не слишком старались обращать своих новых подданных в ислам или растолковывать им свою веру. Возможно, поначалу христиане видели в этих пришельцах какую-то арианскую секту; диофизиты, быть может, с одобрением отмечали, что они чтят Деву Марию, но не терпят поклонения ей. Так что, хотя в долгосрочной перспективе нашествие мусульман и было катастрофой, современникам оно казалось вполне терпимым, тем более, что принесло мир и успокоение после изнурительных Ираклиевых войн. Так произошла смена эпохи, одна из самых стремительных в истории.[522] В 634–637 годах три битвы подорвали силы византийцев и Сасанидов. В феврале 638 года, всего через восемь лет после того, как император Ираклий триумфально вернул Святой Крест в христианский Иерусалим, город после годовой осады сдался мусульманским войскам; впрочем, теперь, четверть века назад опустошенный шахом Хосровом II, Иерусалим превратился в тень собственной былой славы. Софроний, мелхит, т. е. халкидонитский патриарх Иерусалима, настоял на том, чтобы лично принести изъявления покорности халифу Умару.
