Соединив все уважаемые им религии с собственными пророческими откровениями, Мани создал новый манихейский культ. Подобно гностическому дуализму, манихейство уделяло большое внимание страданиям и бедам мира сего, в коих видело симптом бесконечной борьбы между равными силами добра и зла. Очень важное место в схеме Божества у Мани занимал Иисус Христос: сам Мани, подобно Павлу из Тарса, именовал себя «апостолом Иисуса Христа». Иисус для него был судьей на последнем суде, божественным целителем и учителем, не имевшим, как и во многих гностических построениях, реального человеческого тела; ведь физическая материя – не более чем тюрьма для душ, истинный дом коих на Небесах. Поэтому Иисус у Мани изъясняется парадоксами: «Истинно говорю вам, я был в плену, и так же истинно говорю – я не был в плену… Истинно говорю вам, я страдал, и так же истинно говорю – я не страдал».[323]
Учение Мани и исторически, и географически соседствовало с восточным христианством: как и христианство, оно распространилось от Римской империи до пределов Китая.[324] Христиан Восточного Средиземноморья его учение завораживало не меньше, чем за двести лет до того – учения гностиков, а император-традиционалист Диоклетиан (годы правления 284–305) ненавидел манихеев не менее христиан: он первым начал сжигать их живьем, еще до того, как вместе со своими соправителями развернул жестокие гонения на христианство.[325] С 1990-х годов и по сей день в египетском оазисе, ныне именуемом Исмант-Эль-Хараб, где в древности располагался городок Келлис, продолжаются открытия египетских, сирийских и коптских папирусов, позволяющих нам увидеть манихеев IV века в новом свете. Внешне манихеи выглядели как вариант христианской общины: они считали себя городской церковью, образовывали общину, имели священнослужителей, было у них даже нечто вроде монастыря, вокруг которого, возможно, и вращалась их религиозная жизнь. Среди документов – две доски с ключевыми словами и фразами на коптском языке и их переводом на сирийский: это свидетельствует о том, что местная община, говорившая по-гречески и по-коптски, живо ощущала свою общность с манихеями за тысячу миль отсюда, в Сирии, – что хорошо напоминает нам внутреннюю спаянность кафолической церкви.[326] Неудивительно, что епископальная христианская церковь терпеть не могла манихеев и, едва получив такую возможность, постаралась уничтожить этих опасных соперников. Она никогда не восставала против практики Диоклетиана сжигать манихеев живьем; более того, много лет спустя Западная латинская церковь переняла эту практику и начала применять ее к другим христианам – «еретикам».
Из книги Цельса мы поняли, что римские власти уже не могли не замечать христианства. К концу II века от малоизвестной восточной провинции эта религия дошла до императорского дворца. Марцию, любовницу императора Коммода и неудачливую заговорщицу, конечно, нельзя назвать успешной покровительницей христианства при дворе; но характерно, что сразу после смерти Коммода на могилах дворцовых слуг начинают появляться первые недвусмысленно христианские могильные памятники.[327] Следом возникают и более тесные связи христианства с императорской семьей: так, Юлия Маммея, мать императора Севера Александра (внучатого племянника Септимия Севера), очень интересовалась христианством, приглашала Оригена побеседовать с ней о вере, а суровый римский священник Ипполит, забыв свою непримиримость, посвятил трактат о воскресении (ныне по большей части утраченный) то ли ей, то ли какой-то другой императорской родственнице.[328] У самого Севера Александра, по сообщениям историков (впрочем, не очень достоверным), в личной молельне, наряду со статуями Аполлония Тианского, Александра и обожествленных предков-императоров, стояли статуи Авраама и Христа. Это первое в истории сообщение о скульптурном изображении Христа: впрочем, учитывая эклектическую обстановку и то, что Христос в этой молельне был низведен до ранга «великого учителя» или полубожества, едва ли именно этот прецедент дал толчок позднейшему расцвету христианской скульптуры.[329] Отношение друг к другу с обеих сторон было неоднозначным. Христиане разрывались между своей традиционной закрытостью и желанием ублажить власть имущих (хоть статуи Христу, воздвигаемые власть имущими, и плохо сочетались с традиционным христианским недоверием к изображениям), а знатные римляне смотрели на христиан с любопытством, но и с подозрением.
