Когда бы я ни пришёл к нему, я всегда заставал его за чтением либо Библии либо Молитвенника. Поскольку далеко ходить он был не в состоянии, он не мог посещать наши службы и не знал мелодии псалмов. Но это его не смущало. Он пел их, как поют в синагоге.
Хоршани был ревностен в своей вере и постоянно говорил о ней с другими. Он прожил ещё два года. В конце концов внучка забрала его назад, правда, исключительно по настоянию соседей, да и обращалась она с ним дурно. Но ему было всё равно. Он часто рассказывал нам, что видит во сне Царствие Небесное.
Однажды вечером к нам пришла его соседка и сказала, что старик умирает. Мы с сестрой Ольгой поспешили к нему. В углу комнаты, где лежал умирающий, стоял кантор, приглашённый семьёй, и пел Vidui - особую форму покаяния для евреев-христиан. Последними словами Хоршани было: «Господь Бог наш, Иисус, добр, и я иду к Господу Богу нашему, Иисусу».
Правительство Антонеску издало декрет, согласно которому всех евреев, даже христиан, следовало хоронить на еврейских кладбищах - видимо, с целью предотвратить дурное влияние умерших евреев на покойных христиан. А на еврейском кладбище не полагалось совершать христианских обрядов, чтобы не задеть религиозных чувств покойных евреев, исповедовавших Закон Моисея. Так что в то время мы не могли похоронить по-христиански ни Хоршани, ни кого бы то ни было другого из евреев-христиан.
На их могилах пели канторы, но их души уже были со Спасителем, Которого канторы не знали.
Находясь в заключении, Оскар Уайльд написал однажды: даже если бы Иисус сказал только: «Прощаются грехи её многие за то, что она возлюбила много»(От Луки, 7:47) и - «Кто из вас без греха, первый брось на неё камень» (От Иоанна, 8:7) - то и этого достаточно было бы, чтобы поверить в то, что Он Бог, ибо в этих словах заключены мысли такой высоты, которая недоступна человеческому духу.
Ещё одно поистине выдающееся высказывание Иисуса гласит: «Ибо Сын человеческий пришёл взыскать и спасти погибшее» (От Луки, 19:10). Если нам случалось встретить человека, совершившего даже самый страшный грех, мы не судили его: мы думали, что сможем помочь ему искупить вину. Хороший портной никогда не выбрасывает обрезки.
Общество же не должно отвергать людей только потому, что они впали в грех. Ведь в этом может быть виновато само общество.
Однажды молоденькая девушка христианка пришла ко мне вся в слезах и рассказала, что её отец, заядлый игрок в карты, украл у матери деньги, которые она с трудом скопила, долгими часами строча на швейной машинке, и ушёл играть в трактир, причём она не знает, в какой. Мы методично обошли все трактиры нашей части города. Наконец, уже поздно ночью, мы разыскали его в заведении, занимавшемся запрещёнными азартными играми. Он был поглощён игрой; после того, как он проигрался до нитки, я тронул его за плечо и сказал, что хотел бы поговорить с ним. Мы вышли в соседнее помещение и сели за стол, все трое: игрок, его дочь и я. Сначала я пытался говорить с ним дружески, потом сурово, но ничто не помогало. Я говорил о человечности, о религии. Он же думал только об одном: о том, чтобы снова начать игру и отыграться. Тщетно пытался я объяснить ему, что выигрывает здесь только один человек - хозяин заведения. Я сказал ему, что не уйду, пока он со мной не согласится. Он повёл себя вызывающе, закричал: «Кто дал вам право учить меня? Я еврей. Пусть этим занимается главный раввин. Я не вхожу в вашу конгрегацию и прошу не учить меня». При этом он так шумел, что другие игроки услышали и тоже начали мне угрожать.
— Вам нужен главный раввин? - спросил я тогда. -Хорошо, я его приведу.
Вместе с его дочерью мы поймали первое попавшееся такси и поехали к дому главного раввина. Но того не оказалось в городе. Тогда мы отправились к другому известному раввину и позвонили у дверей. После долгого ожидания мы, наконец, увидели заспанного слугу, открывшего нам дверь.
«Пожалуйста, разбуди раввина, - попросил я его. - Большое горе постигло народ Израилев». Всё это происходило в разгар антисемитской кампании. Слуга решил, что я пришёл сообщить о каком- нибудь новом законе, направленном против евреев. Ведь я уверил его, что у меня очень важное дело.
Через несколько минут нас ввели в спальню раввина. Он сидел в постели и с волнением ждал, что я ему скажу. Я объяснил ему, что произошло большое несчастье, что овца из избранного стада Израилева ведёт себя недостойно: выбрасывая в трактире деньги на ветер, отец девушки тем самым подрывает авторитет всего еврейского народа. И сообщил о его требовании, чтобы его увёл оттуда раввин.
— На улице ждёт машина. Прошу вас, пойдёмте со мной.
Раввин посмотрел на меня, как на сумасшедшего.
— Неужели вы разбудили меня только из-за этого? Пусть этот игрок придёт ко мне завтра, и я поговорю с ним. Я ответил:
