– Так… они вначале стали говорить, смотря какой раб, я и решил тебя – дешевле-то среди нас никого нету.
Пахло от этой затеи плохо, очень плохо.
– Ну да, – произнес Чустам.
Хреновина получается, право слово. Теперь еще и все считают, что Клоп меня по дружбе проталкивает.
– Я не пойду, – заявил я. – Пусть вон Ларк или Толикам хромают.
– А чего не я? – съехидничал Чустам.
– Ты дорогой.
– Толикам тоже.
Сквозь черную печать Толикама просвечивала, как ни крути, голубизна прежней.
– Тогда Ларк. Если надо, я ему ногу сломаю.
– Догонять умаешься, – фыркнул Ларк.
Я улыбнулся – чувство юмора у затюканного судьбой раба это, знаете ли…
– Дорого, конечно, очень дорого, – хмуро взглянув на меня, сказал корм, – но идти придется тебе. Толикама нельзя. Ларка… так двоих с ветром в голове…
– Умники нашлись, – огрызнулся Клоп.
– Клоп, сколько осьмушек в дне?
– Восемь.
– А в дне и ночи?
Клоп завис.
– Вот и ответ.
– Так… Десять и шесть! – Процессор бывшего раба наконец справился с задачей, при этом Клоп помогал себе, сгибая пальцы за спиной.
Корм покачал головой:
– Молодец. Что скажешь, Хромой?
– Понял я.
Клоп насупился.
– Возьмете Серебрушку. Тебе, Хромой, пешком придется.
– Не нравится мне все это.
– Мне тоже, Хромой. – От слов Чустама легче не становилось, но хоть с душой сказаны.
Отправились мы утром. До дороги доехали втроем, мы с Клопом на Серебрушке и Чустам на Звезданутом. Мне пришлось слезть, не может раб ехать с хозяином на одной лошади, даже если он инвалид.
– Ну давайте. Пусть у вас все получится! – слез с жеребца Чустам.
– Ладно. Ты не светись здесь, езжай. И за Огариком присмотри, а то может и город захотеть посмотреть.
Чустам кивнул:
– Кинжальчик-то сними.
Я, отвязав самодельный пояс из ремней сбруи, снял ножны и хотел положить в седельную сумку.
– Давай сюда, – вздохнул корм. – Клоп – селянин. Остановят, найдут в сумке, к страже попадет.
– Он же короткий! – возмутился Клоп.
– Ты знаешь разрешенную длину в этом балзонстве?
Колопот промолчал.
Ношение оружия, кстати, строго регламентировано местными законами. Селянам разрешена одна длина, городским – другая, знати – третья, но… никто кроме войск и стражи не имел права носить иного оружия, кроме кинжалов и мечей. Копья, алебарды, кистени и прочее – строго при поступлении на службу. Исключение составлял лук за пределами городских стен – его могли носить все, получив разрешение в канцелярии.
– И помни, он, – ткнул в Клопа корм, – хозяин.
– Да понял я, понял. – Мне уже четвертый раз за утро проводили этот инструктаж. – Потопали, хозяин! – Я хлопнул себя по рукаву, проверив привязанную туда вчера заточку – вооружился, так сказать, как мог.
Минут через десять после того, как выдвинулись, мы с Клопом сообразили свернуть с дороги и поехать по лесу. Как назло, лес здесь был довольно частый, и постоянно приходилось пригибаться, чтобы не задело веткой, но получалось значительно быстрее, чем если бы я шел пешком. Город появился в нашем поле зрения через час. Лес перед ним был вырублен, поэтому последних два километра мне пришлось ковылять на своих полутора.
Поскольку город находился на пологом холме, часть его прекрасно просматривалась с дороги. Когда-то Лотукк, судя по остаткам каменных стен, был крепостью, потом значительно расширился и был обнесен еще одной крепостной стеной. Сейчас же он вновь вырос из стесняющих его рамок, и теперь внешняя, наверняка нищая, часть города оккупировала подходы к нему, становясь совершенно не защищенной от нападения врагов. Исключение составляло пространство русла полноводной реки, не очень удобное для застройки. Река дугообразно подкралась справа к серокаменному второму кругу крепости и словно вытянула из стен три деревянных причала.
– У тебя деньги где? – спросил я Клопа, как только мимо нас проехала очередная телега.
– Два за поясом и один в сапоге.
Про мелочь я спрашивать не стал.
– А где рынок?
– Сразу за первой стеной.
Мандраж охватывал меня все больше. Казалось, что кто-нибудь вдруг подойдет к Клопу и спросит: «А ну-ка, сударь, покажите-ка медальончик вашего раба!»
Медальон – это медная круглая бляха, прилагавшаяся к документам на раба. Сами документы никто при себе не носил. Сословие купцов, да и местная знать не брезговала цеплять эти медальоны в качестве украшений. Кто на пояс, как висюльки, кто на специальную декоративную плеть, мол, смотрите, какой я богатый и сколько у меня рабов. Многие даже мертвые души использовали – раба уже нет, а медальончик-то, вот он. Понятно, что сопоставление соответствия раба медальону проходило через идентичность рисунка. Но некоторые, у кого рабов много, могли по ошибке взять с собой медальон другого раба. Поэтому стража особо не сверялась, хотя какого-нибудь незнатного могли и промурыжить, чтобы откупился. Только вот у нас никакого медальона не было. На входе в город рабов редко проверяли на причастность к хозяину, а вот на выходе… вероятность зашкаливала за девять из десяти. Если, конечно, раб с хозяином. Без хозяина можно вообще не пытаться выйти. Я, сбежав от сапожника и поплутав по городу пару дней, попался именно на выходе.
