Говорить слово «хозяин» при этом контингенте не стоило, лучше заменять на жаргонное «медальонный». Принципиальная позиция большинства наказанных – не признавать над собой хозяина. Таких, как этот мужичок, обычно отправляли именно в каменоломни. За каменоломный торб говорило также то, что в разгар торгового дня мы не находились на всеобщем обозрении. «В каменоломни», кстати, совсем не означает, что ты увидишь горы. Это скорее общее название рабства у империи, а не у конкретного хозяина. Это могло означать строительство дорог и крепостных стен, вырубку леса, в общем, любую тяжелую работу, не требующую особых знаний или умения. Рабский стройбат, так сказать. Это несколько получше орочьего рабства, хотя и ненамного, поскольку продолжительность жизни у имперских рабов могла быть очень низкой – смотря куда попадешь.
– Тебе-то что? – ухмыльнулся Гнобой. – Зад полизать не дали?
– Ты видел, как я это делал, чтобы говорить? – шагнул я к нему.
Тот встал от дальней стены и вразвалочку пошел ко мне, гремя кандалами на ногах. Руки тоже были скованы, но кандалы на руках тоже могут быть оружием при определенной сноровке.
– Гнобой! – вскрикнул спокойный, но было поздно.
Заточка упруго вошла в бедро и тут же мелькнула у головы. Обычно такие типы ожидают удар в голову, поэтому старая проверенная тактика – бьешь куда не ожидает, а потом в голову. К стыду своему должен сказать, что в голову за все время использования этого приема я попал лишь раз, и то легонько по щеке. Гнобой отпрыгнул.
– Вы что, твари?! – раздался крик снаружи. – Попон!
Обслуга ворвалась с палками, пока мы, как два весенних кота, ширшивели друг против друга. Перепало и мне, и Гнобою, и, по-моему, еще кому-то – некогда было особо рассматривать, занят был, люли по карманам раскладывал. Меня вытащили из клетки.
– Рот открой!
Я сжимал челюсти, как мог, но нажатие на правильные точки и залитая прямо в глотку вода заставили засунутый перед этим шарик пройти через горло.
– Проглотил, – констатировал факт безымянный из обслуги, проверив мой рот.
То, что проглотил, я уже начинал ощущать по некоторой ватности рук и ног. Местный транквилизатор – зверская штука. Все соображаешь, правда, медленно, а говорить ничего не хочется, как и двигаться.
– Наклони ему голову.
Неприятный тип, хотя они все были неприятными, держал трубку. Один из обслуги сжал мой ватный черепок, наклонив. Алтырь прижал трубку к виску, жжение на мгновение вернуло разум, я поперхнулся криком, потому что у меня был зажат рот. Эта же трубка коснулась бумаги и медальона, оставляя одинаковые отпечатки.
– Все!
Деньги перекочевали от обслуги в руки алтырю. Обратная дорога дарила неприятные колебания картинки в глазах, вызывающие тошноту.
Потом меня повели в филиал местной кузни – надеть украшения на ноги и руки. Кузней этот навес со стоящей прямо на земле наковаленкой называть нельзя, тут делали всего две операции – заковывали и расковывали, ну еще изредка наказывали, судя по лавке и палкам в углу.
– Попон, – раздался голос спокойного, когда меня привели обратно, – заводи к нам.
– Липкий, он же страшный, – ухмыльнулся Попон.
– Ты поговори давай еще.
– К тебе так к тебе.
Вечер был мрачным. Хотелось выдать содержимое желудка на обозрение соседям. На мое положение, как и на все вокруг, было по барабану, совсем по барабану. Какие-то люди принесли еду и вино. Причем в качестве еды была жареная курица. В соседнюю клетку закинули котелок, мерзкий запах варева из которого ощущался даже здесь. Я ел курицу, но совершенно не чувствовал ее вкуса.
Утро принесло головную боль. Сознание прояснилось, но не полностью. Я лежал на полу клетки. Практически сразу, как я проснулся, скрипнули петли двери.
– Давай, Липкий, поднимай своих.
– Что так рано?
– У имперских спросишь.
Надо мной склонилось лицо спокойного:
– Вставай.
Идти в кандалах очень неудобно, прямо очень. Благо, что идти было недалеко. Мы встали в затылок друг другу там, где указала обслуга, после чего усталый воин продернул между нашими ногами, поверх кандалов, цепь. Эту же цепь протащили меж рук, и местный кузнец соединил друг с другом конечные звенья цепи. Последним был Липкий, я был перед ним.
К воину подошел Попон. Жаль, что раритетную заточку, которую я делал еще у орков, забрали, можно было пырнуть, хотя за это показательная смерть. Причем не факт, что просто отрубят голову. Могли и сжечь, и лошадьми порвать, и на площади подвесить, разрешив всем кидать камни. Думаете, не найдется желающих? Да как же!
