Я виноват – закрутился (как в жизни бывает), забыл про друга и когда мне позвонили, стало немного стыдно – я тут же прикинул, что недели две мы с ним не созванивались. Срок. Тот телефонный звонок ввёл меня в курс дела. А дело было обычное и причина его банальная – мой друг «споткнулся об пизду» и потерялся. Этот коварный спотыкач, не одного уже переломивший как соломинку, и сподвиг его замешать себе трёхкомпонентный коктейль. Итак – звонок. Сломанный нос, пара надбровных сечек, большая гематома на бедре, разорванный в клочья палёный Лакост, бегство. И все эти потери – с противоборствующей стороны. Драка была короткой, но неистовой. Место и время – круглосуточная пивнуха прошлой ночью. Вроде как мой друг – зачинщик, но мне насрать на это, честно. Не могу и не хочу унять внутри себя ликование: " Мой друг отмудохал трёх молодых бычков, каждый из которых на десяток лет его моложе! Мужик! " Я отметаю все чувства, оставляя в виде главного аргумента лишь один голый прагматизм: "Всё ведь могло быть с точностью наоборот. Старики и дети не пострадали, церквей никто не поджигал. Так что всё заебись! А бычкам нужно просто быть сильнее." По пакету из Пятёрочки в каждой руке, в них продукты и водка, я у двери друга. Вот она открывается (хороший знак) и я уже внутри прокуренного жилища.
У меня есть план. Чёткий и бескомпромиссный. Первое. Никаких упрёков и нравоучений с моей стороны. Второе. Я вытру его сопли ровно три раза (по числу уголков носового платка). Четвёртый же уголок я оставлю чистым, чтобы, взявшись за него двумя пальцами, помахать куском влажной белой ткани: «Видит Бог, хотел помочь. Сделал, что мог. Умываю руки».
Поздний вечер. Мы двое в квартире. Пьём перед телевизором. На журнальном столике бутылка и два стакана. За всё время – ни слова. Мой друг – темнее тучи – быстро отрубается. Я иду на кухню. Достаю из пакета тушку курицы, режу её на части и бросаю в кастрюлю с кипящей водой. Навожу идеальный порядок на кухне (только там). В мойке целый небоскрёб грязной посуды, благо высота крана позволила его воздвигнуть (или наоборот не благо).Перемываю весь небоскрёб. Окно, подоконник, пол, столешница. Всё блестит к тому времени, как лапша уже готова. Смотрю, как там мой дружок. Накрываю его покрывалом, отключаю везде свет и ухожу.
Назавтра в обед я снова здесь. В мойке две тарелки с несколькими пристывшими вермишелинами и обглоданной костью. «Пожрал хоть. Уже хорошо». Я тут же мою тарелки, а дальше, как вчера. Телевизор, журнальный столик, водка, молчание.
Послезавтра. Мойка пустая, но в кастрюле лапши – на самом донышке. «Поел, помыл за собой. Значит в себя приходит. Отлично». Телевизор, журнальный столик, водка … «А может лучше чайку?» – впервые за три дня слышу голос друга. Я отвечаю ему, но как бы не совсем на его вопрос: «Ты на всё имел право. Слышишь? Бухать, крушить всё вокруг, выть как раненый волчара или отрезать к херам свой язык. Но права звонить этой жабе у тебя не было и нет! Так-то, братишка».
Я иду на кухню заваривать чай. Внутри себя ликую. Снова за друга. Он явно пошёл на поправку.
…………………
В момент крайне эмоционального переживания, а именно – расставания, он думает: «Кажется твоя жопа стала намного больше».
…………………..
Красота летнего, туманного рассвета.
Красота падающего осеннего листа.
Красота материнства и женского тела.
Красота детских глаз.
Красота Порш Паномера.
Красота бушующего океана и тихого лесного озера.
Красота кровавой битвы.
Красота парящего в небе орла.
Красота снежной бесконечности.
Красота броска.
(Dum spiro, spero)
…………………
Первая притча
Кролик проглотил питона. Эта новость быстро разлетелась по джунглям. Но ещё быстрее другая – о том, что мыши до смерти избили льва. Лес гудел этим, а с другого конца земли уже со дня на день должна была дойти весть об умирающих от голода волках, загнанных в глубокий овраг овцами. Кто-то нарисовал совсем другую картину мира, что была до появления того Двуногого. Гиены, скулящие, а не лающие. Аллигаторы, выдворенные из спасительной прохлады реки и разлагающиеся на палящем солнце. Гепарды с переломанными ногами. Пустые, выклеванные глазницы сов и филинов. Разорванные на мелкие лоскутки тигриные шкуры. Медведи, так и не увидевшие весеннего солнца – задушенные во время спячки.
– Значит, мы все Его не так поняли? – уже который раз повторял испуганным голосом один и тот же вопрос орёл, прячущийся в ущелье от стаи воробьёв.
– Да, – снова отвечал ему большой, окровавленный ворон, – именно так. Его вообще не надо было слушать.
– Напомни мне, Ворон, что говорил лучезарный Двуногий?
– Лучше вначале я напомню, что приказал лев, когда я сказал, что Двуногий лукавит – что он всегда становится на возвышенность спиной к солнцу и лучи исходят вовсе не от него, а от солнца за ним. Лев приказал завязать мне клюв. Мудрый ворон поглупел. Трёхсотлетняя старость разъела его мозг. Так он сказал. И где сейчас этот лев? Затоптан мышыными лапками.
– Прости, Ворон, что ты не был услышан, но что всё-таки говорил нам Двуногий? Почему мы поверили? Как мы смогли всё это допустить?
