\\
Промозглые ночи осени,
когда обе тверди —
пустынны, удлинены
донéльзя, до
ненужности красок,
ненужности истовых проб на разрыв
материи, времени, ветра.
Мячик бытия,
будучи брошен вверх,
будучи брошен вниз,
отлетел бы обратно.
Всегдашняя, ставшая
не лобным, но общим местом
потеря смысла
сейчас вдруг граничит
с подлинностью,
тою бездонной, искомой, только
не перейти,
не заступить ножкой нетвердой за…
Эта стынущая опустошенность
в ней как нигде Бытие —
в ней как нигде Бытие, Ничто
сливаются, неразделимы, если
точней, являются друг другом,
насколько могут.
Мир с отключенным звуком. Всё,
то есть опустошенность осени в себя вбирает
И явственно,
как явственно сейчас,
что это
В защите нуждается, скорей,
вот только некому.
Как все-таки смешны все наши
над временем победы,
все прорывы
и игры метафизики.
А мы не удержали
ни любви, ни страсти даже.
Разлуки нет,
все то, что потеряли, не обрели,
уже вернулось
грустью, светом,
сознанием не так прожитой жизни.
Да вот Необратимость оказалась тяжела
и некрасива так.
Страдание не важно.
Теперь уже не важно,
хотя, оно от этого навряд ли
посильно стало нам.
Как это небо осени густеет.
Наверное, уже последний трепет листьев.
Трепет последних листьев над
землей, что мерно дышит и видит земляные сны.
Закрытые неприподъемны веки.
Была бы смерть чиста,
пусть даже не осмыслена,
мы б не боялись, может.
Мы не боимся, кстати,
нам просто нечего ей предъявить.
И глубина Бытия не занимает нас,
ввиду «закрученности», что ли.
Начнешь раскручивать, она тебя уводит
куда-то вбок от самого Бытия
(нам поделом),
пусть, может, так загадочней и чище.
О, этот выстуженный мир.
Как сладко гостем быть.
Как славно ничего не значить,
да и не дано.
Недостижимое освободили мы —
Да, это как бы в нашей доле —
все то, что не по силам нам и не по мерке —
освобождать.
Мы легковерно в этом углядели
свою победу,
не истина,
но не-мо-та
как суть поэзии,
безжалостная, кстати.
Сиротство наше нас привычно возвышает,
но вкус его сухой,
и пресный, и сухой.
А мы
по обе стороны, пусть не понять,
как не понять, где сторона, что «
Прикидываемся, что переросли надежду.
На самом деле только прикоснулись к скорби.
Ветру себя подставить,
но ветер должен быть вселенским,
на меньшее мы как бы не согласны.
Чем нам себя развлечь?
Лишь только безысходностью.
Нет, не в смерти дело,
пусть даже, если в смерти,
в ней и только.
Когда на лицах наших отсвет холодного осеннего
заката.
Когда так гулки сумерки, что на своих
пустых трамваях развозят свет
по мрачным квадратам города.
Когда сухие снега хлопья летают по пространству,
разведывают в пользу небес непроницаемых…
Пу-сто-тою
наполнена душа,
той самой
все остальное – как бы…
Поэзия есть способ умножения ее,
единственный, к тому же.
Нам неинтересно время,
пусть себе непостижимо
и, видимо, прáво,
особенно в своем всегдашнем равнодушье к нам.
Не нас, уже не нас
К себе зовут те горние миры.
Блеск абсолюта,
абсолютных, будь то истин или
не-истин даже
не слепит больше нас,
как раньше не слепил, но по иным причинам.
Кого нам заслонить
от жизни, космоса, от малых
и больших вещей, бессмысленности общей?
Вот то один, вот то другой из нас
в пространстве ночи
вдруг ищет тонкое запястье и пальцы длинные,
лишь ритм материи выхватывает его рука.
А вещь об эту пору
как никогда все знает про себя, смиряется
в своей судьбе и сути,
и мерен ныне кровоток по жилам вещи.
Недра ночи
богаты пустотой,
что пишется уже вот с маленькой, хотя
мы только для того, чтобы
все то, чего понять нельзя,
не дóлжно и не вправе —
названья, слова нет.
Мы терпим неудачу —
целый мир на ходу
рождается
или сгорает так.
Но нам не стоит в этом,
во всем вот в этом видеть вывод,
как и начало —
середина только,
а остального нет.
Свихнуться можно,
дóлжно,
дóлжно, дóлжно.
Но мы не можем.
И с этим
И выдержать.
И этим
в своем, скорей всего, бессмысленном движении по краю
сущего…
