\\
Неимоверно затянутая оттепель, не посередине, скорее, вместо зимы. Снег, местами сошедший полностью, до листвы, до травы прошлогодней. Сквозь нее уже лезет новая зелень – время бессмысленно двинулось вспять, сбивая причины и следствия задом. Дождь временами пытается как бы помыть пейзаж – лишь добавляет грязи. Небо, бывает, вдруг сжалится, бросит нам милостыню снега – все равно долетает дождем.
Утром – теплый туман. Ночью – глазком звезда. В башку не лезет мысль о себе. И так все ясно. Эта тягота полубытия. Тело? Знает о том, что оно вроде есть лишь по этому отвращению к себе самому. Глаз? Наелся пространства мякишем. Вещь – условна. Любая. Пустота: и, не войдя, не выйти. Выть. Молча, долго. Забыться? Забиться о… до крови, что ли… А почему? Разве случилось хоть что-то? Может, узнал о пределах любви? Безнадежности вещи? Условности счастья? Было бы легче, ежели так. Память вдруг подсказала густой старушечий запах лежалых вещей (?), но это все же из книги, а не из детства (на этот раз не из детства). Мысль: все наше и в нас, что о свободе, сущности, сути и смысле – всё
Если бы это все было умножением Бытия… бытия, хотя бы. За счет не-бытия? вообще закона? или посредством их… He-чистота корня. В пользу? прежде всего, неудачи. Наша боль? Она тоже ложится
Истечение света из ничего. Остального всего не надо.
у Прокофьева идет густо зачеркнутая половина листа и фраза, которую начал было зачеркивать, но остановился: «нас, должно быть, когда-то простят» и рядом, на полях: «как невнятно и плоско страдание».
Как ни тяжко было на душе у Кристины, встреча с фон Рейкельнами развлекла ее. Не сама встреча даже (традиционная, из года в год, в ее особняке, кстати, в этот раз получилась какой-то особенно теплой), но сознание, что вот родственники едят, веселятся, по мере возможностей интригуют, не подозревая даже, что со вчерашнего дня их будущее необратимо изменилось. Изменено Кристиной. Пусть она оказалась заложницей обстоятельств (автоматизм языка, нашедшего более-менее пристойную форму, но ведь и в самом деле так!!), но для всех них Кристина – сама судьба. Родственники вообще-то всегда это знали. Но они верили, что судьба благосклонна, вменяема и, в общих чертах, справедлива. Они привыкли к своему будущему.
Кристина чувствовала, что когда придет время (а это еще когда!), она все это сгладит, как-то всех примирит (с этими своими
Она верила в свой дар заговорить, заболтать, очаровать жизнь.
