\\
Как обычно, Хань Ли запер дверь своей школы, вот почти что добрался до дома (оставался один поворот). Вдруг! Он вряд ли б сумел это выразить. Даже если б хотел. Абсолют?! Всецелостность?! Пустота?! Был ужас. И ужас. И свет. Он благодарно принял. Стал этим всем. Дал в себе прорасти. Дал прорасти собою – этим новым собою, каким? Он не понял, да и неважно сейчас. Свет преломляется в Истину и в невозможность Истины. Бездна не упрощает себя до Смысла и Блага.
Когда возвратился, у дома увидел старуху. Снимала с веревки белье. Он все понял – за это
Он не знал, сколько дней простоял на коленях. Дочь, что уже доживала свое в повседневных заботах о старческом теле, мало-помалу втянулась в заботы о нем и вроде бы смысл обрела. Так мать принимает уже постаревшего сына…
То, что тогда приоткрылось ему, в нем жилó. Жилó и жилó. Да не по силам душе, духу, увы, не по мерке. А он вот виновен до какой-то немой, неподъемной, непросветляемой, мутной вины…
Дочь считала его безумным, что делало глубже (как водится) ее материнское чувство к нему…
По пробуждении стерся сюжет. Не удержались детали: от сна не осталось вообще ничего, кроме пережитой чистоты… бытия? свободы? просто? Конечно же, сон ничего не значит. Уже закончился. Не может значить. Будто какой-то новый отсчет времени жизни, с чистоты листа.
Психотерапевт вообще-то велел Лехтману записывать сны. Но он ленился, если честно. А записывать после, вдогонку смешно… У Лехтманауже появлялись воспоминания. Иногда даже яркие. Были образы, запахи, краски, ассоциации, но это все-таки не было прошлым… чем достовернее, тем явственней, что не прошлое. Он понял вдруг – небывшее бытие. Его небывшее. Вот с чем он столкнулся сейчас! Он будто примерял к себе варианты прошлого. Не то чтобы пытался выгадать, обрести не даденное… но у него получалось так, будто это и в самом деле способ
