Хроника Рая полностью

– Анна-Мария, – Оливия вроде бы и привыкла уже, но все равно было лестно, что сеньора Ульбано разрешила обращаться к ней по имени, и даже в нынешнем своем состоянии она отметила это про себя, – конечно же, у меня ничего не было с профессором Лоттером, но мне так больно. Я вроде бы все понимаю, да, у меня это детское, скоро пройдет… все понимаю, но больно.

– Постарайся только разделить сердце и уязвленное самолюбие. Тебе придется резать по-живому, ведь так? Но попробуй не упиваться своею болью, сама ее подлинность не дает тебе индульгенции.

– Странно, Анна-Мария, я просто шла поплакаться, не более, а вы мне сказали правду.

– Не надо мне льстить, девочка.

– Извините, это у меня на автомате.

– А я всегда завидовала тем, кому чистота и подлинность даны изначально.

– Но мне и вправду так больно. Пусть даже Лоттер десять раз прав. Эту ночь я не знала куда девать себя. Я только каким-то усилием воли удержалась, чтобы не прийти к вам ночью.

– Ты так уверена, что я бы тебе открыла? Хотя… – После паузы. – Ну, хорошо, представим, будь даже Лоттер свободен. И что? Такие пугаются собственной, даже легкой влюбленности. И начинаются словеса. Душу вымотают, не успокоятся, пока девушка не осознает собственную неправоту. Пока не восхитится тем, как они «тонко и сложно страдают». Нет, конечно, они могут даже любить, но победить опасение, что «предмет» недостоин и они ослеплены, не могут. Будут занудно бороться за то, чтобы остаться «в ее памяти» в самом лестном для себя виде. И, конечно же, все, что их отвращает в себе, да и во всем этом, они опрокидывают опять же на свой «предмет». Эта смесь брезгливости к себе и преклонения перед собственной глубиной – они устают от этого, но без этого их нет вообще. Они так жаждут воздуха, но они-то – рыбы. А разрешить все это посредством юной и чистой девушки, естественно, не удается. Но они будут пробовать за разом раз. Их увлекает сам процесс. Они верят, что на этот раз все будет легко, жизнерадостно, честно и чисто… А очередное искреннее покаяние как-то вот забывается. Ты хотела бы кушать такую кашу? – Анна-Мария взяла сигарету из пачки на столике, – не вздумай подражать мне. Представь, эти смолы, прямо сейчас, можно сказать на твоих глазах, подтачивают мои легкие, язвят мою глотку, гортань. Не забудь про слизистую желудка, да и гинекология, тоже.

– Я понимаю, мне не хватает выдержки. Но я буду стараться, – Оливия остановилась, добавила только:

– Я просто дождусь.

– Дождешься чего? – спросила Анна-Мария жестко.

Оливия не ответила.

– Девочка, – Анна-Мария Ульбано усилила свою картинность, – я понимаю, ты хотела бы получить методические рекомендации по обольщению Лоттера, ты, в общем-то, правильно нашла педальки: моя самовлюбленность, претензия на проницательность и сама эта роль наставницы. Но, – пауза, – во-первых, ты преувеличила эти мои добродетели. Во-вторых, будь добрее, попробуй, хотя бы…

– Я просто хотела поделиться с женщиной, пред которой не надо ничего изображать.

– Видишь, у тебя не получилось.

– Я ошиблась адресом?

– Возможно. Решай сама.

– В вашем присутствии мне почему-то всегда хочется представляться.

– В мое отсутствие, очевидно, тоже.

– Мне в самом деле больно, госпожа Ульбано.

– На будущей неделе у нас «на горе», как ты помнишь, наверное, праздник. – Анна-Мария обняла ее за плечи. – Давай-ка, мы что-нибудь с тобой придумаем.

– Конечно. – Благодарно кивнула Оливия.

– А что касается этого всего, на твоем месте я бы влюбилась в Прокофьева. Потому что не за что (в отличие от Лоттера) и значит, если полюбишь – это уже чистота любви, ни к чему не ведущей и кончающейся ничем. Он совсем не в моем вкусе (насчет твоего не знаю), но есть вещи поважнее вкуса.

– Это исповедь?

– Ты уже торопишься поквитаться со мной, – госпожа Ульбано шутливо сжала ее в этом своем объятии (Оливия напряглась). – Не суетись. Будут еще поводы и получше этого. Уж поверь, твой счет ко мне весьма скоро будет угрожающим.

Ах, Анна-Мария, вы просто пугаете меня, – в тон ей ответила Оливия.