– Любимая, – Антон обнял ее и прижал к себе, коснувшись губами светлой макушки. – Не нужно нигде убираться. Я пригласил службу уборки и вчера они вычистили все – вплоть до унитазов и стенных шкафов. Даже люстры помыли и потолки. Стены пропылесосили, ковры и шторы только что вернулись из чистки. Окна вымыты. Не осталось и следа от того ужаса. Мы переедем сегодня же вечером, когда ты вернешься из театра.
Анна благодарно взглянула на него снизу вверх.
– Я так люблю тебя, – прошептала она, – мне так спокойно с тобой…
Глинский приехал в Склиф, как только получил результаты экспертизы. Он заглянул в ординаторскую и увидел Булгакова, сидящего за столом и безучастно уставившегося в одну точку. Капитану пришлось окликнуть того несколько раз, прежде чем Сергей словно очнулся и осмысленно взглянул на Глинского, стоящего на пороге.
– Вам чего? – сухо спросил Булгаков, даже не поздоровавшись. Виктор, честно говоря, не рассчитывал на такой прием.
– Поговорить бы, – столь же сухо ответил он и, притворив за собой дверь, зашел в комнату. Булгаков даже сесть ему не предложил. Но Глинский не обратил на это внимания – он старательно подыскивал слова, чтобы донести до него новость, которую привез – а главное, определение для этой новости – как плохой или как очень плохой. Потому что назвать ее хорошей не повернулся бы язык даже у самого отъявленного циника – а таковым Виктор Глинский не являлся.
Булгаков был мрачнее тучи, и даже синие глаза его стали черными от горя и бессонных ночей.
– Зачем приехал? – буркнул он неприветливо. – Чего тебе?
– Послушай, – Глинский взял его за плечо, но Сергей руку стряхнул. – Есть одна вещь, которую тебе нужно знать.
– Неужели?.. – равнодушно посмотрел на него Сергей. – Что-то еще?
Лицо Виктора окаменело. Он видел, что Булгаков винит его в ужасной гибели жены. Не спрашивая разрешения, опустился в раздолбанное кресло в углу ординаторской. Булгаков досадливо поморщился:
– Тогда говори быстрее и уходи – мне работать надо.
– Мне не нужно много времени, – кивнул Виктор. – Я хочу сообщить тебе о результатах медэкспертизы.
Булгаков закрыл глаза.
– Говори, – глухо произнес он.
– Он не насиловал твою жену, – сказал Виктор, – он сразу ее убил.
Сергей потер лицо руками. Боль от тупой иглы, вонзившейся в сердце в ту минуту, когда он увидел искромсанное тело жены, чуть отпустила, и он глубоко вздохнул.
– След контакта с тобой, – добавил Виктор, – и все. Повреждений сексуального характера нет. Он не стал ее насиловать.
– Я ему, вероятно, спасибо должен сказать? – холодно проговорил Сергей.
Дверь приоткрылась, и в ординаторскую заглянула медсестра.
– Сергей Ростиславович, – робко начала она, – вас в приемное зовут.
– Я занят! – рявкнул Булгаков, и испуганная девушка скрылась. Булгаков встал из-за стола и, подойдя к окну, закурил:
– Не насиловал, говоришь… Благородство, значит, проявил. Как бы мне его отблагодарить, а?
– При случае, – как можно мягче сказал Виктор. – Но факт остается фактом – он убил ее сразу – перерезал ей горло. Все остальные множественные ранения – посмертные. Скорее всего, он пришел, она его узнала и впустила в квартиру. Она даже испугаться не успела – в крови адреналина нет.
– Будь он проклят, – пробормотал Булгаков. – Кто же он?.. Если б узнал, я бы его прикончил, голыми руками удавил бы.
Как лицо процессуально-должностное, Глинский не имел права комментировать это заявление. По-человечески он понимал Сергея, но и сказать – да, убей – не мог.
– Мы его найдем, – отозвался он, – найдем и посадим.
– Посадите? – поднял Булгаков взгляд, налитый неистовой ненавистью. – Ты что, идиотом меня считаешь?
– Почему идиотом? – опешил Виктор.
– Да потому! – взорвался Сергей. – Даже если вы его найдете, что сомнительно, даже если вы его посадите пожизненно, это не вернет ни Алену, ни моего ребенка! А то еще он досрочно выйдет за примерное поведение! И какая, к черту, разница, посадите вы его или нет?
– По пожизненному УДО предусмотрено через 25 лет. Но прецедентов еще не было, – Виктор снова положил Булгакову руку на плечо. Булгаков стоял, словно оцепенев. – А, во-вторых, не наделай глупостей: сесть за этого урода и сломать себе жизнь – не лучший способ отомстить. И, если не ошибаюсь, тебе есть ради кого жить.
– Она меня не любит, – откликнулся Сергей сумрачным голосом, – и я ей не нужен.
– Это она тебе сказала? – спросил Глинский.
– Она сама. Кто же еще? – уронил Булгаков и замолчал, осознав, что говорит неправду – Катрин не говорила ему, что он ей не нужен. Как, опять-таки, не говорила и того, что не любит его. Сергею это было и без слов понятно, но она ему ничего подобного не говорила. Никогда.
Горькая усмешка изломила его потрескавшиеся губы.
– Ну, чего замолк-то? – спросил Глинский. – Как она там?
– Не знаю, – ответил Сергей, и перед его глазами встал облик Катрин – вожделенный и холодный. Может, Виктор прав, и ему действительно есть ради чего жить?
– Я не допущу, чтобы этот маньяк до нее добрался, – пробормотал он.
– Он не маньяк, – четко проговорил Глинский.
Булгаков нахмурился:
– Что ты имеешь в виду?
