– Вот кричала-то сегодня утром пасторская дочка! – произнес третий.
– А толстяк пастор! – присовокупил последний. – Я прямо со смеху покатывался. Он был такой толстый, что никак не мог в воду погрузиться.
– Значит, вы сегодня утром здорово поработали? – спросила Маргарита, возвращавшаяся из погреба с наполненными бутылками.
– Было дело! – отозвался Буа-Дофен. – Мужчин, женщин и малых ребят, всего дюжину, побросали мы в огонь или в воду. Но в том беда, Марго, что весь этот народ гол как сокол. Кроме женщины, у которой были кое-какие безделушки, вся эта пожива гроша ломаного не стоила. Да, отец мой, – продолжал он, обращаясь к монаху помоложе, – сегодня поутру мы по праву заработали отпущение грехов, убивая ваших недругов, еретических собак.
Монах посмотрел на него с минуту и снова принялся за чтение, но молитвенник, видно было, дрожал в его левой руке, а правую он сжимал в кулак, как человек, охваченный еле сдерживаемым волнением.
– Кстати об отпущениях, – сказал Буа-Дофен, оборачиваясь к своим товарищам, – знаете, я бы с удовольствием получил отпущение, чтобы сегодня поесть скоромного. У тетушки Марго в курятнике я вижу цыплят, которые чертовски меня вводят в соблазн.
– Черт возьми! – произнес один из мерзавцев. – Съедим их, не погубим же мы души из-за этого? Завтра сходим покаяться, вот и все.
– Послушайте, куманьки, – сказал другой, – что мне в голову пришло! Попросим у этих долгополых разрешение на скоромную еду…
– Да будто они могут его дать! – ответил его товарищ.
– Клянусь потрохами Богородицы! – воскликнул Буа-Дофен. – Я знаю лучшее средство, чем все это, – сейчас скажу вам на ухо.
Четверо бездельников немедленно сдвинули головы, и Буа-Дофен потихоньку объяснил им, в чем состоит его план, встреченный громким хохотом. У одного из разбойников явилось кое-какое сомнение.
– Скверная мысль пришла тебе в голову, Буа-Дофен; это может принести несчастье – я в этом не участвую.
– Помалкивай, Гийемен. Небольшой грех дать кому-нибудь понюхать, чем пахнет лезвие кинжала.
– Но… но духовному лицу…
Они говорили шепотом, и монахи, казалось, старались угадать их намерение по отдельным доносившимся к ним словам.
– Вздор! Никакой разницы нет, – возразил Буа-Дофен несколько громче. – К тому же так дело поставлено, что он совершит грех, а не я.
– Да, да, Буа-Дофен прав! – воскликнули двое остальных.
Буа-Дофен сейчас же встал и вышел из зала. Через минуту раздалось куриное кудахтанье, и разбойник тотчас же снова явился, держа в каждой руке по зарезанной курице.
– Ах, проклятый! – закричала тетка Маргарита. – Резать моих кур, да еще в пятницу! Что ты с ними собираешься делать, разбойник?
– Тише, тетка Маргарита, не дерите мне слуха, вы знаете, я малый сердитый. Приготовьте ваши вертела и предоставьте остальное мне. – Потом он подошел к эльзасскому брату и сказал: – Вот, отец, видите этих двух птиц? Ну, так я хотел бы, чтобы вы милостиво согласились окрестить их.
Монах от изумления попятился; другой закрыл свою книгу, а тетка Маргарита принялась срамить Буа-Дофена.
– Чтобы я их окрестил? – спросил монах.
– Да, отче. Я буду крестным, а присутствующая здесь Марго – крестной. И вот как я хочу назвать своих крестников: одного
– Крестить кур?! – воскликнул монах со смехом.
– Ну да, черт побери, отче! Ну, скорей за дело!
– Ах, мерзавец! – воскликнула Маргарита. – Ты думаешь, я позволю проделывать такие штуки у себя в доме? Что ты, у жидов или на шабаше, чтобы зверей крестить?..
– Уберите-ка от меня эту крикунью, – сказал Буа-Дофен своим товарищам, – а вы, отче, грамотный, так, может, прочтете, какой оружейник сделал этот клинок.
С этими словами он поднес обнаженный кинжал к носу старого монаха. Молодой вскочил со своей скамейки, но почти сейчас же, как будто следуя благоразумному размышлению, снова сел, решив запастись терпением.
– Как же, дитя мое, желаете вы, чтобы я крестил эту живность?
– Черт возьми, очень просто: как крестите вы нас всех, бабьих детей. Покропите водой на голову, скажите: Baptizo te Carpam et Percham[51], – только скажите это на вашей тарабарщине. Ну, Пти-Жан, принеси нам воды в этот стакан, а вы все снимите шляпы, и чинно держать себя, Господи благослови!
К общему удивлению, старый францисканец взял немного воды, полил ею куриные головы и очень быстро и неразборчиво пробормотал что-то вроде молитвы. Окончил он словами: Baptizo te Carpam et Percham. Потом сел на свое место и снова преспокойно занялся своими четками, как будто сделал самую обыкновенную вещь.
Тетка Маргарита онемела от изумления. Буа-Дофен торжествовал.
– Ну, Марго, – сказал он, бросая ей обеих кур, – приготовь-ка нам этого карпа и этого окуня, славное постное блюдо!
Но Маргарита, несмотря на крестины, не соглашалась еще смотреть на них как на христианскую пищу. Разбойникам пришлось пригрозить ей, что они разделаются с ней по-свойски, и только тогда она решилась посадить на вертел этих импровизированных рыб.
Между тем Буа-Дофен и его спутники пили вовсю, провозглашали тосты и подымали страшный шум.
