Мержи и кавалеристы еще усилили действие великодушных увещаний их начальника, кстати нанося удары древками копий. Наконец пленные были отведены в городскую тюрьму и помещены под крепкую стражу, так что им нечего было бояться народной ярости. Отряд рассеялся, и Ла-Ну в сопровождении только нескольких дворян спешился перед городской ратушей в ту минуту, когда из нее выходил голова, а за ним кучка граждан и пожилой пастор по фамилии Лаплас.
– Ну, доблестный Ла-Ну, – произнес голова, протягивая руку, – вы только что доказали этим убийцам, что не все храбрецы умерли вместе с господином адмиралом.
– Дело обошлось довольно благополучно, сударь, – ответил Ла-Ну со скромностью. – У нас только пятеро убитых и мало раненых.
– Раз вы руководите вылазкой, господин Ла-Ну, – продолжал голова, – мы заранее можем быть уверены в успехе.
– А что бы значил Ла-Ну без помощи Божьей? – с горечью воскликнул старый пастор. – Бог сил сегодня сражался за нас; он услышал наши молитвы.
– Бог дает и отнимает победы по своему усмотрению, – сказал спокойным голосом Ла-Ну, – только Его следует благодарить за успех на войне. – Потом он обернулся к городскому голове: – Ну как, сударь? Обсудил ли совет новые предложения его величества?
– Да, – ответил голова, – только что отправили обратно трубача к брату короля, прося его больше не беспокоиться и не присылать нам требований. С этих пор мы отвечать будем только выстрелами из акербуз.
– Вы должны были бы отдать приказ повесить трубача, – заметил пастор, – ибо не писано ли есть: «И из среды твоей вышли некие злые, восхотевшие возмутить обитателей их города… но ты не преминул предать их смерти, твоя рука первою легла на них, а за нею рука всего народа»?
Ла-Ну вздохнул и, ничего не говоря, возвел очи к небу.
– Как! Сдаться нам? – продолжал городской голова. – Сдаться, когда стены наши еще стоят, когда враг не смеет еще подойти к ним близко, меж тем как мы ежедневно смеемся над ним в его же окопах? Поверьте мне, господин Ла-Ну, если бы в Ла-Рошели совсем не было солдат, одних женщин хватило бы, чтобы отразить парижских живодеров.
– Сударь, сильнейшему подобает говорить осмотрительно о своем враге; слабейшему же…
– Э, кто сказал вам, что мы слабейшие? – прервал его Лаплас. – Разве Бог не сражается за нас? И Гедеон с тремястами израильтян, не был ли он сильнее полчищ мадианитских?
– Вам лучше известно, чем кому бы то ни было, господин голова, как недостаточен у нас провиант. Пороху очень мало – я принужден запрещать стрелкам далекий прицел.
– Монтгомери нам пришлет его из Англии! – ответил голова.
– Огонь с неба низойдет на головы папистов! – сказал пастор.
– Хлеб с каждым днем дорожает, господин голова.
– Со дня на день мы можем увидеть английский флот, и в городе восстановится изобилие.
– Бог пошлет манну с небес в случае нужды! – пылко воскликнул Лаплас.
– Что касается помощи, о которой вы говорите, – продолжал Ла-Ну, – достаточно, чтобы несколько дней стоял южный ветер, и корабли не смогут войти в нашу гавань. К тому же флот этот может быть взят в плен.
– Ветер будет с севера. Я тебе это предвещаю, маловерный! – произнес пастор. – Ты потерял правую руку и мужество вместе с ней.
Ла-Ну, по-видимому, решил не отвечать на его замечания. Он продолжал, обращаясь все время к городскому голове:
– Для нас потерять одного человека важнее, чем для врагов потерять десяток. Я боюсь, что, если католики усилят осаду, нам придется принять условия тяжелее тех, которые вы теперь с таким презрением отвергаете. Если, как я надеюсь, король захочет удовлетвориться признанием своей власти в этом городе, не требуя жертв, которых мы принести не можем, я полагаю, что наша обязанность – открыть ему ворота; потому что, в конце концов, он – наш владыка.
– Один владыка у нас – Христос, и только нечестивец может называть владыкой этого жестокого Ахава, Карла, пьющего кровь пророков!..
И ярость пастора удваивалась при виде невозмутимого хладнокровия Ла-Ну.
– Что касается меня, – сказал голова, – я отлично помню, как при последнем своем проезде господин адмирал сказал нам: «Король дал мне слово, что со всеми его подданными, протестантами и католиками, будут обращаться одинаково». Через полгода король, давший ему слово, приказывает его убить. Если мы откроем ворота, у нас произойдет Варфоломеевская ночь, как и в Париже.
– Король был обманут Гизами. Он очень раскаивается в этом и хотел бы искупить пролитую кровь. Если вашим упрямым нежеланием заключить договор вы раздражите католиков, все силы королевства будут направлены против вас, и тогда будет разрушено единственное пристанище для реформатской религии… Мир, мир! Поверьте мне, господин голова.
– Трус! – закричал пастор. – Ты жаждешь мира потому, что боишься за свою жизнь…
– О господин Лаплас… – произнес голова.
– Короче сказать, – холодно продолжал Ла-Ну, – последнее мое слово таково: если король согласится не ставить гарнизона в Ла-Рошели и сохранит за нами свободу вероисповедания, нужно будет передать ему наши ключи и засвидетельствовать нашу покорность.
