Мержи сел около матраца, положив голову на колени и закрыв лицо руками. Он был неподвижен и находился как бы в полудремоте; только время от времени по всему телу его пробегала судорожная дрожь, как приступ лихорадки, и стоны, не похожие на человеческие звуки, с трудом вырывались из его груди.
Хирург сделал кое-какую перевязку, чтобы только остановить кровь, и с полным хладнокровием вытирал свой зонд.
– Я вам советую сделать приготовления, – сказал он. – Если вам угодно пастора, их тут сколько угодно. Если же вы предпочитаете католического священника, то и такого вам найдут. Я только что видел какого-то монаха, которого наши взяли в плен. Да вон он там исповедует папистского офицера, который при смерти.
– Пускай мне дадут пить, – ответил капитан.
– От этого воздержитесь. Вы умрете на час раньше.
– Час жизни не стоит стакана вина. Ну, прощайте, доктор. Вот рядом со мной человек с нетерпением вас дожидается.
– Кого же вам прислать: пастора или монаха?
– Ни того, ни другого!
– Как так?
– Оставьте меня в покое!
Хирург пожал плечами и подошел к Бевилю.
– Черт возьми! – воскликнул он. – Вот славная рана! Эти черти добровольцы бьют, как глухие.
– Я поправлюсь, не правда ли? – спросил раненый слабым голосом.
– Вздохните немного, – сказал мэтр Бризар.
Раздалось что-то вроде слабого свиста – его произвел воздух, вышедший из груди Бевиля через рану и рот одновременно, и кровь забила красной пеной.
Хирург присвистнул, словно подражая этому странному звуку, потом наскоро положил компресс, забрал свои инструменты и собирался уйти. Меж тем Бевиль блестящими, как два факела, глазами следил за всеми его движениями.
– Как же, доктор? – спросил он дрожащим голосом.
– Укладывайте ваши вещи в дорогу, – холодно ответил хирург. И удалился.
– Увы! Умереть таким молодым! – воскликнул несчастный Бевиль, роняя голову на охапку соломы, служившую ему изголовьем.
Капитан Жорж просил пить, но никто не хотел дать ему стакана воды из страха ускорить его конец – странное человеколюбие, служащее только для того, чтобы продлить страдание! В эту минуту в зал вошли Ла-Ну и капитан Дитрих в сопровождении других офицеров, чтобы посетить раненых. Все они остановились перед матрацем Жоржа, и Ла-Ну, опершись на рукоять своей шпаги, переводил поочередно с брата на брата свои глаза, в которых отражалось все волнение, испытываемое им при этом печальном зрелище.
Внимание Жоржа привлекла фляга, висевшая на боку у немецкого капитана.
– Капитан, – произнес он, – вы старый солдат?
– Да, старый солдат. От порохового дыма борода скорее седеет, чем от лет. Меня зовут капитан Дитрих Горнштейн.
– Скажите, что бы вы сделали, если бы были ранены, как я?
Капитан Дитрих с минуту посмотрел на его раны, как человек, привыкший их видеть и судить, насколько они тяжелы.
– Я привел бы в порядок свою совесть, – ответил он, – и попросил бы стакан доброго рейнвейна, если бы поблизости нашлась бутылка.
– Ну так вот, я у них прошу только их скверного ларошельского вина, и это дурачье не хочет мне его дать.
Дитрих отстегнул свою флягу, внушительной величины, и собирался передать ее раненому.
– Что вы делаете, капитан? – воскликнул какой-то стрелок. – Доктор сказал, что он сейчас же умрет, если выпьет чего-нибудь.
– Ну так что же? По крайней мере перед смертью он получит маленькое удовольствие! Получайте, молодчина! Очень жалею, что не могу вам предложить лучшего вина.
– Вы хороший человек, капитан Дитрих, – произнес Жорж, выпив вина. Потом, протягивая флягу своему соседу: – А ты, бедный мой Бевиль, хочешь последовать моему примеру?
Но Бевиль покачал головой, ничего не отвечая.
– Ах, – сказал Жорж, – еще мука! Неужели не дадут мне умереть спокойно? – Он увидел, что к нему приближается пастор с Библией под мышкой.
– Сын мой, – начал пастор, – раз вы сейчас…
– Довольно, довольно! Я знаю все, что вы мне скажете, но это потерянный труд! Я католик.
– Католик?! – воскликнул Бевиль. – Значит, ты не атеист?
– Но некогда, – продолжал пастор, – вы были воспитаны в законах реформатской религии; и в этот торжественный и страшный час, когда вам предстоит предстать перед высшим судьей поступков и совести…
– Я католик. Оставьте меня в покое!
– Но…
– Капитан Дитрих, не сжалитесь ли вы надо мной? Вы уже оказали мне одну услугу: я прошу вас оказать и другую. Сделайте так, чтобы я мог умереть без увещаний и иеремиад.
– Удалитесь, – сказал капитан пастору, – вы видите, что он не расположен выслушивать вас.
Ла-Ну подал знак монаху, который сейчас же подошел.
– Вот духовное лицо вашей веры, – обратился он к капитану Жоржу, – мы не имеем в виду стеснять свободу совести.
– Монах или пастор, пусть они убираются к черту! – ответил раненый.
Монах и пастор стояли по обе стороны постели и, казалось, расположены были оспаривать один у другого умирающего.
– Его благородие – католик, – произнес монах.
– Но он родился протестантом, – возразил пастор, – он принадлежит мне.
– Но он обратился в католичество.
– Но умереть он желает в вере своих отцов.
– Исповедуйте свои грехи, сын мой.
– Прочтите символ веры, сын мой.
– Не правда ли, вы умрете как добрый католик…
