– Удалите этого антихристова приспешника! – воскликнул пастор, чувствуя, что большинство присутствующих на его стороне.
Какой-то солдат из ревностных гугенотов сейчас же схватил монаха за веревочный пояс и оттащил его, крича:
– Вон отсюда, бритая макушка! Висельник! Уже давным-давно в Ла-Рошели не служат обеден!
– Остановитесь, – произнес Ла-Ну. – Если его благородие хочет исповедоваться, я даю свое слово, что никто в этом ему не воспрепятствует.
– Большое спасибо, господин Ла-Ну… – сказал умирающий слабым голосом.
– Вы все свидетели, – вступился монах, – он хочет исповедоваться.
– Нет, черт бы меня побрал!
– Он возвращается к вере предков! – воскликнул пастор.
– Нет, тысяча чертей! Оба оставьте меня! Что же, я уже умер, что вороны дерутся из-за моего трупа? Я не хочу ни ваших обеден, ни ваших псалмов!
– Он богохульствует! – разом воскликнули служители враждующих культов.
– Однако нужно же во что-нибудь верить, – произнес капитан Дитрих с невозмутимой флегмой.
– Я верю… что вы славный человек и избавите меня от этих гарпий… Да, уходите и дайте мне умереть как собаке!
– Так и умирай как собака! – сказал пастор, с негодованием удаляясь. Монах сотворил крестное знамение и подошел к постели Бевиля.
Ла-Ну и Мержи остановили пастора.
– Сделайте последнюю попытку, – сказал Мержи. – Сжальтесь над ним, сжальтесь надо мной!
– Сударь, – обратился Ла-Ну к умирающему, – поверьте старому солдату: увещания человека, посвятившего себя Богу, могут смягчить последние минуты умирающего. Не следуйте внушениям преступной суетности и не губите вашей души из-за пустой бравады.
– Сударь, – ответил капитан, – я не с сегодняшнего дня начал помышлять о смерти. Я не имею надобности в чьих бы то ни было увещаниях для того, чтобы подготовиться к ней. Я никогда не любил бравад и в данную минуту менее, чем когда бы то ни было, склонен к ним. Но, черт побери, мне нечего делать с их побасенками!
Пастор пожал плечами. Ла-Ну вздохнул, и оба медленно отошли, опустив голову.
– Товарищ, – начал Дитрих, – должно быть, вы чертовски мучаетесь, чтобы говорить такие слова.
– Да, капитан, я чертовски мучаюсь.
– Тогда, надеюсь, Господь Бог не оскорбится на ваши речи, которые ужасно похожи на богохульство. Но когда все тело прострелено, черт возьми, – позволительно для самоутешения и почертыхаться немного!
Жорж улыбнулся и снова приложился к фляжке.
– За ваше здоровье, капитан! Вы лучшая сиделка для раненого солдата. – С этими словами он протянул ему руку.
Капитан Дитрих пожал ее, выказав при этом некоторое волнение.
– Teufel![57] – пробормотал он тихонько. – Однако, если бы брат мой Генниг был католиком и я бы ему всадил заряд в живот… Значит, вот как сбылось предсказание Милы!
– Жорж, товарищ мой, – произнес Бевиль жалобным голосом, – скажи же мне что-нибудь! Мы сейчас умрем; это ужасное мгновение! Думаешь ли ты теперь так же, как думал, когда обращал меня в атеизм?
– Без сомнения; мужайся – через несколько минут мы перестанем страдать.
– Но монах этот толкует мне об огне, о дьяволах… не знаю о чем… но мне кажется, что все это неутешительно.
– Глупости!
– А вдруг это правда?..
– Капитан, я оставляю вам в наследство свою кирасу и шпагу; я хотел бы что-нибудь получше вам предложить за это славное вино, которым вы меня так великодушно угостили.
– Жорж, друг мой, – снова начал Бевиль, – это будет ужасно, если правда все, что он говорит… вечность!
– Трус!
– Ну да, трус… легко сказать! Будешь трусом, когда дело идет о вечных муках!
– Ну так исповедуйся!
– Пожалуйста, скажи мне: уверен ли ты, что ада нет?
– Вздор!
– Нет, ответь: вполне ли ты уверен в этом? Дай мне слово, что ада нет!
– Я ни в чем не уверен. Если дьявол существует, мы сейчас увидим, так ли он черен.
– Как? Ты не уверен в этом?
– Говорю тебе: исповедуйся!
– Но ты будешь смеяться надо мной?
Капитан не мог удержаться от улыбки; потом серьезно произнес:
– На твоем месте я бы исповедался – это всегда самое верное дело; и человек, которому отпустят грехи, которого помажут миррой, готов ко всяким случайностям.
– Ну хорошо, я сделаю, как сделаешь ты. Сначала ты исповедуйся.
– Нет.
– Ну… говори, что тебе угодно, а я умру добрым католиком. Пожалуйте, отец мой, заставьте меня прочитать Confiteor[58] и подсказывайте мне, а то я несколько позабыл молитвы.
Пока он исповедовался, капитан Жорж еще пропустил глоток вина, потом положил голову на свое жалкое изголовье и закрыл глаза. Он лежал спокойно около четверти часа. Потом он сжал губы и задрожал, испустив стон, исторгнутый болью. Мержи, думая, что он умирает, громко вскрикнул и приподнял ему голову. Капитан сейчас же снова открыл глаза.
– Опять?! – произнес он, слегка отталкивая брата. – Прошу тебя, Бернар, успокойся!
– Жорж, Жорж! И ты умираешь от моей руки!
