— А Дима пускай бурит пустыню на нефть! — сообразила она, лихорадочно веселея. — Вы ко мне относитесь, как к хрустальности, сказала она, кривя губы, на которых все еще порхала забытая улыбка. — А надо бы проще! — бросила она грубовато. — А так... на вас не будет никакой ответственности, — сказала, с усмешкой. — Буду приезжать к вам в Москву из Ленинграда. Чего для вас только не сделаешь! — с едким смешком воскликнула она, встала и пошла к белому брустверу грохочущего и месящего песок прибоя.
— Ну как впечатление? Нравится? Как видите, обживаемся помаленьку. Даже кладбище есть. Пускаем корни. А чего? Жить можно. Бурим потихоньку, добираемся до перматриаса. Все пробы нефтью пахнут, а нефти все нет и нет. Здорово, правда? Меня это очень интересует. Как же так? Может, нефть ушла куда-нибудь в другое место? Потекла по горизонту, и будь здоров. Как вы думаете?.. Ну вот, и я тоже не знаю. А геологи только делают вид, что знают, иначе чего же мы все впустую бурим?! А я вас почему интересую? Как внезапно снятый с работы? Судьба, правда? Всего неделю и пробыл в начальниках. Трах-бах! И снова на своем месте: дизелист! Я как к этому отношусь? Фатально. Ударили, конечно, по самолюбию, но я сразу ставлю вопрос: а что, собственно, произошло? Ищу смысл, вы понимаете? То есть: чем теперь будет мне хорошо?
Как шмель, севший на цветок и погрузивший хоботок в нектар, Дима Французов упивался собственной речью. Его нежное, чистое, ангельское лицо еще более посветлело, выражая разгорающийся внутренний мальчишечий упоительный восторг. Серые выразительные глаза газели сделались доверчивыми нестерпимо. Он, как художник, пьянел не натурой, а тем отражением ее, которое выявлялось перед ним на холсте, то есть в словах.
— Надежность — вот! Вы меня поняли? — сказал Французов. — Будучи начальником я ее не имел. Ничего не производишь, нет механизма, за которым ты следишь, — зачем же ты, верно? Чтобы думать?.. Ну, волнуешься, заставляешь себя думать — толку нет, а к вечеру падаешь с ног. Это же казнь, верно?.. А тут? Я и дизель: один на один! Дизель грохочет — и я спокоен, я чувствую потрясающую свободу: пустыня, небо, море — и все огромно! Чего мне надо? Партию в шахматы, немного музыки и чтобы было о ком заботиться... — Он замолк, видимо, вспомнив об Ольге, и громадной черною рукой медленно вытер херувимоподобный лик. Он как будто мысленно наскочил на риф. И с трудом с этого рифа снялся. — Вот! — бездумно сказал он. — Что еще у нас есть? Лодка. Самолеты почту регулярно подвозят, приемник орет на всех диапазонах, телевизор малогабаритный — видели? — что-то, правда, рябит. Может, антенна у нас слабовата? Вы в этой технике случайно не петрите? Я вдруг подумал: а что, если на буровую антенну нам водрузить?! — Французов посмотрел на меня встревоженно, потом, задрав голову, посмотрел на вышку буровой. За буровой корчилась в судорогах марева пустыня, и стоящий на расчалках самолет, искажаемый маревом, был похож на взмахивающую крыльями стрекозу. — Хотите, расскажу свою жизнь? Я думаю, ее можно будет описать в романе. Скучать не будут, честно! Интересная жизнь.
Как глыба, из-за угла вагончика вышел Иван, навис над нами, посапывая, глядя на меня свинцовыми маленькими глазками.
— Секретничаем? — Он как бы пережевывал мое появление. — А может, мне тоже интересно? — С кряхтеньем повалился в траву. — Ты же вроде обещал мне уехать? — сорвав и кусая травинку, замедленно спросил он меня.
— Ты в какую смену работаешь? — в свою очередь поинтересовался я.
— А в эту! — Иван показал мне замасленные толстые руки. — Слышишь, дизель молотит?
— Так вот и иди к нему!
Иван, глядя мне в колени, длительно покряхтел, вытер ладони о голый, мешком вываливающийся живот, посмотрел на оставшиеся на нем следы, потом — на ладони.
— Ладно! — Поднялся и пошел к буровой.
— А он вас слушается! — рассеянно удивился Французов, глядя на выгибающийся вдали голубой купол моря. Нежное и прохладное дыхание моря то наваливалось, то отливало, и то удалялся, то подходил вплотную масляный грохот буровой. — Вот, допустим, люди. Я их делю на три категории. Первая: те, кто выдумывает. Вторая: кто выполняет выдуманное первыми. Ну вот, допустим, как сейчас мы. И третья — это те, что на подхвате, шестерки. Вы понимаете мою терминологию? Ну вот!.. Да, так я относил себя к третьей: «Дима, а ну-ка сбегай! Дима туда, Дима сюда. Дима, куда ж ты, собака, делся?!» Жил, так сказать, не поднимая глаз. А почему? Да потому что я был никто, фикция, мальчик, забытый в вагоне. Ничего? Тогда я перейду к подробностям.
