Как вы уже слышали, жители Ла-Реоля заключили соглашение с графом Дерби и сдали ему свой город. Однако, когда английские сеньоры увидели, что мессир Аго укрылся в замке, то сказали, что все их труды пока ничего не стоят. Ведь если они уйдут, оставив замок непокоренным, то его гарнизон немедленно отвоюет город назад. Поэтому они решили на совете, что подвергнут замок осаде и штурму, и не уйдут до тех пор, пока не завладеют им силой или полюбовно. Затем они его окружили со всех сторон и стали раз за разом штурмовать, но мало чего сделали, ибо сей замок — мощный, высокий и стоит на крутом утесе.
В то время как граф Дерби и бароны Англии и Гаскони сидели под мощным замком, пришел к монсеньору Готье де Мони один почтенный старец, родившийся и проживший всю жизнь в городе Ла-Реоле. Представившись, он сказал:
«Сир, какую милость вы окажете тому, кто отведет вас в церковь и укажет то место, где некогда было погребено и до сих пор покоится тело вашего отца? Боже, храни его душу!»
Мессир Готье поднял голову, пристально посмотрел на почтенного мужа и сказал ему:
«Друг мой! Видит Бог, я дам такому человеку большую награду!»
«Итак, пойдемте со мной, — сказал благочинный старец, — я отведу вас прямо туда. Я лично присутствовал на похоронах и представлю вам совершенно надежные подтверждения своих слов».
Охотно вняв таким речам, сир де Мони покинул свое жилище и пошел с этим достойным человеком. Тот привел его в церковь, очень старую, стоявшую в пределах Ла-Реоля. И там, в одной маленькой часовне, было мраморное надгробие, грубо обтесанное, с закругленным верхом.
«Сир, — сказал достойный старец, — под этим мрамором покоится мессир ваш отец. Велите поднять верхнюю часть надгробия. Я полагаю, что на нижней плите вы найдете надпись с указанием его имени и времени, когда он был погребен».
Мессир Готье де Мони немедля приказал своим оруженосцам поднять крышку и действительно обнаружил всё то, о чем сказал ему старец. Однако поясню вам теперь, как и почему этот рыцарь, отец монсеньора де Мони, оказался погребен именно там. Ведь родом-то он был из Эно.
Некогда епископом Камбре был один гасконец из дома Мирпуа-ан-Гасконь[537]. И случилось в ту пору, что возле города Камбре состоялся очень большой бугурт и турнир. Такие состязания там всегда проводились и будут проводиться, согласно обычаю. Вот и это было одним из таких.
На турнире сражалось добрых 500 рыцарей. Был среди них и племянник[538] епископа Камбре, юный рыцарь с дорогими доспехами и конем. Он выбрал себе в противники монсеньора Ле-Борна де Мони[539], отца монсеньора Готье и его братьев[540]. Будучи сильным, крепким рыцарем и хорошим турнирным бойцом, сир де Мони так отделал этого юношу из дома Мирпуа, что он уже не смог поправиться и скончался[541]. Из-за этого епископ и вся его родня были крайне огорчены. Хотя почивший был человеком высокородным и очень богатым, в ту пору его смерть осталась без последствий, и никакого возмещения за нее не потребовали, ибо всё случилось в честной схватке на турнирной потехе.
Уже много времени спустя монсеньор Ле-Борн де Мони возымел благочестивое желание совершить паломничество в Сантьяго, что в Галисии, и отбыл из Эно с этой целью. Однако люди дома Мирпуа были извещены, что убийца их родственника вскоре должен проследовать через их земли. Тогда они устроили и подготовили много засад и однажды подстерегли его довольно близко от Ла-Реоля[542]. Напав на рыцаря, они убили его и жестоко ранили слуг, так что двое из них умерли. После того как рыцарь был убит, жители Ла-Реоля пришли за его лошадьми, забрали их вместе с поклажей и всё обратили в деньги. Однако они похоронили мессира Ле-Борна де Мони в освященной земле и сделали ему гробницу, так как он был рыцарем и паломником.
Это событие осталось без последствий, поскольку дети убитого были тогда еще очень юными. Позднее, возмужав, они выдвинулись на ратном поприще. И, как вы слышали, особенно отличился и прославился мессир Готье. Когда он прибыл с графом Дерби в Гасконь, то вспомнил, что представители дома Мирпуа убили его отца. И отомстил он сполна: выжег все их земли и многих из них обрек на смерть. Ни разу не пожелал он взять выкуп за кого-нибудь из них — ни в битве при Бержераке, ни при Обероше, ни в других местах.
