Даже если выйду из комнаты, куда податься? О побеге и думать глупо.
У меня появилось чувство, что я готов принять пост официального историка. Нравится или нет, но это меньшее из многих зол.
Мне предстояло принять немало тяжелых решений. Я хотел обдумать все как следует. Госпожа понимала – у нее хватит таланта и силы, чтобы обскакать по части предвидения старого лекаря, шесть лет просидевшего в глуши.
Закат. Пламенеет запад, полыхают облака. Небо расцвечено необычайными красками. Холодный и свежий северный ветерок заставляет ежиться. Охранник держался в отдалении, создавая иллюзию свободы. Я подошел к северному парапету.
Следов бушевавшей тут великой битвы почти не осталось. Там, где прежде пылали и рушились палисады и осадные машины, где люди гибли десятками тысяч, теперь был парк. Передовую отмечала черная каменная звезда в пятистах ярдах от Башни.
Мне почудились рев и грохот, я вспомнил орду мятежников, что накатывалась неутомимо, как море, волна за волной, разбиваясь о неподатливые ряды защитников. Я вспомнил Взятых, их жуткую смерть, их колдовство, безумное, бешеное…
– То была битва битв, не так ли?
Я не обернулся к ней:
– О да. Я никогда не отдавал ей должного.
– О ней еще споют.
Госпожа глянула вверх. Уже появлялись звезды. В сумерках ее лицо казалось бледным и взволнованным. Прежде я не видел на нем ничего, кроме самодовольства.
– Что случилось? – Вот теперь я обернулся.
Группка солдат стояла в отдалении, глядя на нас – не то потрясенные, не то очарованные.
– Мне было прозрение. Несколько прозрений, с первого раза я не смогла получить удовлетворительного результата.
– И?
– Возможно, результата нет вовсе.
Я ждал. Не стоит торопить самое могущественное существо в мире. Достаточно поразительно уже то, что она намерена довериться смертному.
– Все течет. Я видела три варианта будущего. Надвигается кризис, исторический миг.
Я глянул на нее почти в упор. Лиловые сумерки пали на ее лицо. Прядка темных волос лежала на щеке – не нарочно; желание прикоснуться, обнять, может, даже утешить затопило меня.
– Три варианта?
– Три. И ни в одном из них мне нет места.
Что можно сказать в такой момент? Что это может быть ошибка? Сами говорите Госпоже, что она своего дела не знает.
– В одном будущем победит твое глухое дитя. Но это наименее вероятный исход, она погибнет в борьбе вместе со всеми соратниками. В другом – мой супруг разорвет могильные оковы и восстановит свое Владычество. И тьма опустится на десять тысяч лет. А в третьем он сокрушен навеки. Это самое сильное, самое завораживающее видение… но цена высока. Скажи, Костоправ, есть ли боги? Я никогда не верила в богов.
– Не знаю, Госпожа. Я еще не встречал осмысленной религии. Они обычно непоследовательны. Боги, судя по описаниям их поклонников, большей частью психопаты с манией величия и паранойей. Не знаю, как они живут со своей одержимостью. Возможно, впрочем, что люди просто неспособны правильно интерпретировать действия существа, безмерно их превосходящего. Может быть, каждая вера – это уродливый и грязный осколок истины. Может быть, и есть силы, лепящие наш мир. Но я никогда не мог понять, зачем богам в столь громадном мире волноваться из-за человеческих судеб или молитв.
– В детстве… у нас с сестрами был учитель.
Заметил ли я? Да я весь обратился в слух, от макушки до пят.
– Учитель?
– Да. Он утверждал, что мы и есть боги, что мы творим собственную судьбу. И только мы определяем, что станется с нами. Проще говоря, сами себя загоняем в ловушку.
– Интересно…
– Именно. Но есть и бог на свете, Костоправ. Не из сотрясателей тверди, нет. Он – отрицатель. Он завершает все повести. Его глад неутолим, и все вселенная соскользнет когда-нибудь в его пасть.
– Смерть?
– Я не хочу умирать, Костоправ. Все, что есть во мне, вопиет против несправедливости смерти. Все, что я есть, чем была и, наверное, буду, вылеплено стремлением избежать конца. – Она тихо рассмеялась, сдерживая истерику. – Я построила бы себе мир, где мне не грозит никакая опасность. И краеугольным камнем его стала бы смерть.
Близился конец мечтаний. Я тоже не мог представить себе мир, в котором нет меня. И мое сердце гневалось. Очень легко вообразить, как страх смерти становится манией.
– Я понимаю.
– Возможно. Перед вратами тьмы мы все равны, верно? Песок струится для всех. Жизнь – только миг, вопящий в челюстях вечности. Но как же это все нечестно!
Я вспомнил Праотца-Дерево. Даже он сгинет когда-нибудь. Да, смерть жестока и ненасытна.
– Обдумал ли ты? – спросила Госпожа.
– Пожалуй. Я не некромант. Но я видел пути, которыми идти не желаю.
– Что ж, Костоправ, ты свободен.
Шок. Недоверие пронзило меня до самых пят.
– Что, простите?
– Ты свободен. Ворота Башни открыты. Достаточно пройти через них. Но ты можешь и остаться, занять свое место в борьбе, объединяющей нас всех.
Закат почти погас, только высокие облака еще озарялись снизу солнцем. По индиговому восточному небу плыл на запад эскадрон ярких точек. Направлялись они, кажется, к Башне.
Я пробормотал что-то невнятное.
