Следующим утром Ростиславичи спешно покинули Владимир. Каждый поскакал в свой город. Беспокойно было на порубежье, вот-вот могла разразиться новая ратная гроза.
Осень и зима прошли без особых происшествий, если не считать мелких стычек на польском пограничье. Но это было обычное дело: то шляхтичи внезапно учиняли нападение на какое-нибудь богатое село на Червонной Руси, то ратники Рюрика, Володаря и Василька в ответ хватали в полон людей в ляшских сёлах, мстя за разорённые веси. Единожды аж до самого Люблина[225] дошли дружины Ростиславичей, окутали город кольцом пожаров. Князь Герман поторопился прислать гонца, начались переговоры. Обменялись ляхи и руссы полоном, створили очередной хрупкий, как стекло, мир. И помчались дальше в обычной круговерти дни и месяцы.
В Свиноград тиуны Володаревы свозили дань, было приятно видеть князю, что дань эта велика. Следовало теперь Володарю усиливать свою дружину, набирать новых добрых воинов, что бы суметь дать по зубам любому ворогу. Мечтал молодой князь о том, чтобы уважали его в соседних землях. Часто вспоминал он Татикия и его речи о союзниках. Хотелось Володарю большей самостоятельности в делах. Владимир-на-Волыни, которого так жаждал Рюрик, его особенно не привлекал. Было дело, княжил он в богатой, залитой солнцем Тмутаракани, многое понял, сидючи там. Теперь знал: прежде всего свой удел, свою землю надо укреплять и боронить.
Новые стены опоясали Плесненск — городок, залегающий у истоков Западного Буга, также подновлён был детинец в Колодяжене на Буге Южном, на Днестре Володарь срубил несколько добрых крепостей на месте слабо укреплённых поселений тиверцев[226]. Хотин, Бакота, Ушица, Василёв, Звенигород — все эти городки радовали его глаз свежесрубленными городнями, буковыми стрельницами[227] и смотровыми башенками. Наладил Володарь и сторожу — и в сторону половецких кочевий, в степь Кодымскую, и в Горбы, к угорским рубежам посылал он тайных лазутчиков. В Свиноград потекли, побежали ручейками свежие вести из ближних и не очень близких земель.
Князь Владимир Мономах всю зиму провёл на Волыни. В Бродах имел он дважды встречу с Ярополком. О чём говорили меж собой двухродные братья, известно не было, зато вдруг примчался к Володарю посланный тайком во Владимир отрок Улан.
— Мономах с Ярополком урядились. Игоревича обратно в Дорогобуж переводят. Ярополк же Изяславич на старое место своё, на Волынь, возвращается. Клянётся, что верен будет великому князю и сыну его! И что мир на Волыни блюсти будет и молодших родичей не обидит! — объявил запыхавшийся Улан.
Володарь тотчас отправил грамоту к братьям. Астхик и обретавшимся у него в городе людям Ирины и её чадам ничего говорить не стал, да и Улану с Халдеем приказал держать языки за зубами. Тысяцкому велел усилить охрану на городских стенах. Долгими тёмными вечерами, стараясь отвлечься от тревожных мыслей, читал при свете свечи то Библию, то хронику Амартола[228], то Палею. Но покоя на душе не было.
...В один из дождливых вешних дней явился к Володарю с грамотой Ирины старый знакомец Радко: «Благодарна тебе, княже Володарь. Принял детей моих с честью. Прошу теперь: отпусти их во Владимир. Ирина, княгиня Волынская».
Слова были скупы, но за ними чувствовалась глубокая благодарность и, пожалуй, нечто большее. Володарь улыбнулся, он словно снова ощутил на своих устах жаркий Иринин поцелуй.
На мизинце ярко блеснул сапфир. На душе стало вдруг спокойней, внутри Володаря разлилась некая безмятежность, он, как наяву, слышал нежный голосок, с лёгким акцентом растягивающий гласные, шуршание тяжёлых одежд, видел улыбку красавицы-княгини, ловил аромат аравитских благовоний. Тряхнул головой, отогнал навязчивую марь, велел слугам готовить в дорогу возы. Сам прошёл в покои, занимаемые Ириниными отпрысками, показал им полученную грамоту, промолвил:
— Ну вот. Пора, выходит, в путь вам собираться. Матушка ваша по вам истосковалась.
— Сама бы сюда ехала к нам, — неожиданно заявил младший Ярополчич, Вячеслав. — Тут нам хорошо. Не хочу никуда уезжать.
— Да. Тоскливо нам во Владимире будет, — вздохнула с грустью Анастасия. — Бабка наша излиха строгая. А отец... он нас вовсе не замечает.
— Ничего. Подрастёте, станет замечать. — Володарь ласково огладил девочку по белокурым волосам, заплетённым в две тонкие косички. «Похожа на мать. Такая же красавица, верно, будет», — подумалось ему вдруг.
Астхик, привыкшая к детям, расстроилась, узнав о решении Володаря.
— Хорошо с ними. Привязалась. Как будто мои дети, — призналась она князю.
Чад Володаревы люди проводили до Бужска. Князь вместе с Астхик и маленькой Ириной долго махали им вслед руками из смотровой башенки свиноградского детинца. Моросил холодный дождь, размывал пути.
— Сыро, хладно. Уведи дочь в терем, — молвил Володарь армянке.
После, когда переодетая в чистое белое платьице двухлетняя княжна играла на ковре любимой своей куклой в короне и багрянце, Астхик положила голову в повое на плечо Володаря и ласково улыбалась, глядя на дочь.
