А что принесет война с Венцитом Торентским? Разве Венцит не чистокровный лорд Дерини, обладающий всеми силами древнего племени в государстве, где магия разрешена? И разве не ходят слухи, что он привлекает на свою сторону других Дерини, которые в страхе перед людьми радуются возвышению Дерини на востоке и начинают мечтать о возвращении неограниченной власти, которая была у них три столетия назад, — а можно ли это допустить? В конце концов, зло это или нет — быть Дерини, а времена для них сейчас недобрые. Имей Морган выбор, он, может быть, и рад был бы отречься сейчас от своих сил, как хочет того Лорис.
Аларик поднял голову и заставил себя слушать мессу, которую служил Дункан.
Он понял: все эти рассуждения слишком себялюбивы. Не он один испытывает такие мучения. А Дункан? Какие ангельские силы должны были благословить его, чтобы он, отлученный от церкви, решился взойти на амвон и служить как ни в чем не бывало?
Морган, конечно, не мог знать мыслей Дункана, да и потом — это не его дело. Но он не сомневался, что у его кузена были важные основания для такого поступка. Церковь до сего дня занимала важное место в жизни Дункана. Сейчас он бросал ей вызов, отдавая дань уважения и любви брату и названой сестре, хотя только Морган, Келсон и Дерри знали об этом. Дункану тоже непросто быть Дерини.
— Agnus Dei, qui toUis peccata mundi, miserere nobis, — произнес Дункан. — Агнец Божий, грехи мира принявший, отпусти прегрешения наши.
Морган склонил голову и со вздохом повторил эти слова, но они не принесли облегчения. Он не был уверен, что случившееся два дня назад произошло по воле Божьей, как не был уже уверен и в том, что силы, которыми он пользовался всю жизнь, были добрыми.
«Domini, non sum dignus…» — «Господи, я недостоин милости Твоей. Господи, исцели дух мой».
Месса продолжалась, но Морган не слушал ее. Тоска и печаль сдавили его сердце, и он удивился, обнаружив, что стоит вместе с другими в воротах родовой усыпальницы, и понял, что сейчас ворота закроются за Бронвин и Кевином навсегда.
Он огляделся и увидел обступивших склеп родственников и домашних. Келсон стоял с герцогом Яредом и леди Маргарет, но Дерри был рядом, и он доброжелательно кивнул, когда Морган посмотрел на него.
— Не нужен ли вам отдых, сэр? Думаю, в последние дни у вас не было возможности…
Морган закрыл глаза и потер лоб рукой, как бы желая стереть печали последних нескольких часов, и покачал головой:
— Извини, Дерри… Я хочу несколько минут побыть один…
— Конечно, сэр. — Дерри с тревогой взглянул на него.
Морган покинул погребальную процессию и прошел во дворцовый сац, соединенный с церковью. Незаметно пройдя по усыпанной гравием тропе, он подошел к тяжелым дубовым дверям часовни, где была похоронена его мать.
Он давно не был здесь — не вспомнить, как давно; в часовне было чисто и свежо, кто-то приподнял застекленное окно над саркофагом, и золотые солнечные лучи бросали всюду отблески, согревая алебастровое надгробие.
Это вызвало лучшие воспоминания — именно в это время дня когда-то любил приходить сюда Морган. Он вспомнил, как бывал здесь в детстве с Бронвин и Верой Маклайн, как они клали цветы на могилу, помнил удивительные рассказы тетушки о леди Алисе де Корвин де Морган, и, как и теперь, он чувствовал, что мать не оставляла его, что она смотрит, как они с Бронвин играют в часовне и в саду.
Он вспоминал далекие дни, сидя в тишине и прохладе гробницы; мир снаружи, казалось, перестал существовать. Аларик лег на спину и лежал в цветных пятнах от преломленных витражными стеклами солнечных лучей и слушал собственное дыхание, шум листвы снаружи и тишину в своей душе. Воспоминание даже сейчас принесло ему покой. Внезапно он подумал: «Знает ли мать, что ее дочь лежит в могиле недалеко отсюда?»
Морган, печально опустив голову, облокотился руками на горячий металл ограждавшей саркофаг ограды. Через несколько мгновений он разомкнул цепочку, скреплявшую створки ограды, и, приоткрыв их, зашел внутрь. Он коснулся рукой статуи матери, ее ладони — и в это мгновение услышал, как тишину нарушила музыка.
Это была знакомая мелодия — одна из лучших песен Гвидиона, но, прислушавшись с закрытыми глазами, он разобрал слова, которых прежде никогда не слышал. Пел сам Гвидион, и его густой голос сопровождался музыкальными аккордами редкой красоты. Но что-то не так было в пении Гвидиона. Немного погодя Морган понял — маленький трубадур плачет.
Он не мог разобрать всех слов — всхлипы прерывали пение, но музыка дополняла, договаривала то, чего не мог произнести певец.
Он пел о весне и о войне, пел о златоволосой красавице, поразившей его сердце — и умершей; о знатном юноше, любившем ее — и умершем тоже. Печаль неизбежна, говорил поэт, ибо война слепа, как и те, кто ее развязывает. Она разит без разбора. А когда приходит смерть, человек оплакивает свои утраты. Только печаль знает иену смерти, заставляет мечтать о конечной победе.
