— Обещаю, — сказал Корум.
И снова он поймал себя на том, что не сводит глаз с дочери короля Маннаха. Поднося к губам чашу с медом и откинув назад копну густых рыжих волос, она смеялась. Принц смотрел на ее гибкие руки с золотыми браслетами, на крепко сбитую изящную фигуру. Каждым своим движением она походила на настоящую принцессу, предводительницу воинов, но что-то неуловимое в ее манере поведения подсказывало Коруму, что она таит в себе нечто большее. В глазах ее светились живой ум и чувство юмора. Может, он все это себе выдумал, полный отчаянного желания в каждой женщине мабденов найти Ралину?
Наконец принц заставил себя покинуть зал и в сопровождении короля Маннаха добрался до отведенной ему комнаты, простой и скромно обставленной, с деревянной кроватью, связанной ремнями, на которой лежали соломенный матрас и меховое одеяло, чтобы укрываться от холода. Он крепко уснул в ней и не видел никаких снов.
И наступил рассвет первого утра, и Корум увидел эту землю.
Окно, затянутое промасленным пергаментом, пропускало свет, и за ним открывалась туманная картина мира снаружи. Корум увидел, что каменные стены и крыши Каэр Малода искрятся инеем. От мороза гранитная кладка посерела. Холод сковал землю, и деревья в соседнем лесу рядом с крепостью стояли недвижимые и окоченевшие.
В комнатке с низкой нависающей крышей, отведенной Коруму, всю ночь в очаге горели поленья, но сейчас от них остался лишь теплый пепел. Умываясь и натягивая одежду, Корум невольно ежился.
И это весна, думал Корум, весна в тех местах, где она давно уже должна была цвести золотом, где раньше зима была еле заметна, ибо представляла собой краткий интервал между спелыми днями осени и бодрящими весенними утрами.
Коруму показалось, что он узнает окружающий пейзаж. И в самом деле, эти места были недалеко от скалы, на которой стоял замок Эрорн. Вид, открывавшийся сквозь промасленный пергамент, стал затягиваться туманом — по всей видимости, морским, — который поднимался с другой стороны укрепленного городка, а вдали виднелись очертания скальной гряды, конечно же, одной из тех, что тянулись рядом с Эрорном. Он испытал желание отправиться туда и посмотреть, стоит ли там замок Эрорн, а если стоит, то в нем должен обитать тот, кто может что-то знать об истории замка. Корум пообещал себе, что, прежде чем он покинет эти земли, обязательно навестит замок Эрорн — хотя бы как символ своей принадлежности к смертным.
Корум вспомнил, как прошлым вечером он смотрел в зале на гордую смеющуюся девушку. Признайся он себе, что его тянет к ней, это, конечно же, не было бы предательством памяти Ралины. Вне всяких сомнений, и девушку тянуло к нему. Но почему же ему так не хочется признавать этот факт? Потому что боится? Скольких женщин он еще сможет любить и видеть, как они стареют и исчезают, а его бесконечная жизнь все длится? Сколько раз он еще сможет переживать горечь потери? Или он начинает обретать цинизм, который позволит ему брать женщин лишь на короткое время и расставаться с ними до того, как любовь властно заявит о себе? Для общего блага — и ее, и его — это было бы наилучшим разрешением бесконечно трагической ситуации.
Усилием воли он отогнал от себя и эту проблему, и образ рыжеволосой дочери короля. Если сегодня придется начинать войну, то ему лучше всего думать лишь об этом, отбросив все остальное, тем более что присутствие врагов успокоило угрызения совести. Он улыбнулся, вспомнив слова короля Маннаха. «Фои Миоре следуют за смертью, — сказал Маннах. — Они преклоняются перед ней». Что ж, возможно, это является истиной и для Корума? И если это так, то не является ли он самым опасным врагом для Фои Миоре?
Пригнувшись под притолокой, он покинул свою комнату и, пройдя ряд небольших овальных помещений, очутился в зале, где они ужинали вечером. Зал был пуст. Сквозь узкие прорези окон неохотно сочился серый рассвет, освещая зал, откуда уже была убрана вся посуда. В нем было холодно и неуютно. Корум подумал, что именно в таком месте можно в одиночестве преклонить колени, очищая душу перед битвой. Он согнул серебряную руку, вытянул серебряные пальцы, проверил серебряные суставы и посмотрел на серебряную ладонь, на которой во всех подробностях были воспроизведены линии настоящей руки. Искусственная рука надежно крепилась к кости запястья. Корум сам проделал необходимую операцию, пустив в ход другую руку, чтобы пропустить сквозь кость крепежные стержни. Пусть верят, что у него волшебная рука, — она была безукоризненной копией кисти из плоти и крови. Внезапно Корум с отвращением позволил руке опуститься. Это была единственная вещь, которую он создал за две трети столетия. Единственная работа, которую он завершил после окончания войны с Повелителями Мечей.
