Спешившись, он подошел к самому краю утеса и посмотрел вниз. В глубине провала море промыло узкий канал. Он бросил взгляд на остатки башни по другую сторону его. Корум вспомнил Ралину и свою семью: отца — князя Клонски, мать — принцессу Колатарну, своих сестер Иластру и Фолинру, своего дядю — принца Ранана и его дочь Сертреду. Все умерли. Только Ралина прошла до конца отмеренный ей жизнью путь, а все остальные были жестоко уничтожены Гландитом-а-Крэ и его убийцами. И никто, кроме Корума, их теперь не помнит. На мгновение он позавидовал им, ибо он-то их помнил.
— Но ты-то живой, — просто сказала Медбх.
— Так ли? Порой думается, что, может, я не более чем тень, плод воображения, появившийся стараниями и мольбой твоего народа. Мои воспоминания о своем прошлом уже тускнеют. Я с трудом вспоминаю облик своих близких.
— У тебя была семья… там, откуда ты явился?
— Я знаю, что легенда гласит, будто мне предназначено спать под холмом, пока меня не позовут. Но это неправда. В свое время я жил здесь — когда на месте руин высился замок Эрорн. Ах, сколько было развалин в моей жизни…
— И твоя семья жива? Ты оставил ее, чтобы помочь нам?
Покачав головой, Корум с горькой улыбкой повернулся и взглянул на Медбх.
— Нет, госпожа, все было не так. Моя семья была вырезана людьми твоей расы — мабденами. Моя жена скончалась, — он умолк.
— Ее тоже уничтожили?
— От старости.
— Она была старше тебя?
— Нет.
— Значит, ты в самом деле бессмертен? — она смотрела вниз, на далекое море.
— В общем-то, да. Понимаешь, поэтому я и боюсь любить.
— А я бы не боялась.
— Как не страшилась и маркграфиня Ралина, моя любовь. Думаю, и я тогда ничего не боялся, поскольку ни о чем не знал, пока не обрел этот опыт. Но, пережив потерю близких, я решил, что никогда больше не позволю себе таких эмоций.
Откуда-то появилась одинокая чайка и села на соседнюю скалу. В свое время чайки летали тут стаями.
— Тебе никогда и не придется снова переживать такие чувства, Корум.
— Верно. И тем не менее…
— Ты любишь трупы?
— Это жестоко… — оскорбился он.
— То, что остается от человека, — это труп. И если тебя не тянет к трупам, то, значит, ты должен найти кого-то живого, чтобы любить его.
Он покачал головой.
— Неужто для тебя все так просто, милая моя Медбх?
— Не думаю, что сказала нечто примитивное, Корум, Властитель Холма.
Он нетерпеливо отмахнулся серебряной кистью.
— Я не с холма. Мне не нравится, когда меня величают этим титулом. Ты говорила о трупах — это имя заставляет меня чувствовать себя мертвецом, вернувшимся к жизни. И когда ты называешь меня Властителем Холма, я чувствую запах плесени от своей истлевшей одежды.
— Другие легенды гласят, что ты пьешь кровь. И в темные времена этот холм был местом жертвоприношений.
— Мне не нравится вкус крови, — у Корума улучшилось настроение. Жар сражения с собаками Кереноса помог избавиться от мрачных мыслей.
Он протянул здоровую руку к лицу Медбх и провел ею по губам, шее и плечам девушки.
Они бросились друг другу в объятия, и принц заплакал от счастья.
Они целовались. Они предавались любви рядом с развалинами замка Эрорн, и волны внизу гулко бились о скалы. А потом они лежали под последними лучами солнца, глядя на море.
— Прислушайся, — Медбх вскинула голову, и пряди волос упали ей на лицо.
Он услышал. Он услышал это незадолго до того, как она обратила его внимание, но он не хотел это слышать.
— Арфа, — сказала Медбх. — Какая приятная музыка. Сколько в ней печали и нежности, в этой музыке. Ты слышишь ее?
— Да.
— Какая она знакомая…
— Может, ты слышала ее утром, перед нападением? — неохотно и рассеянно сказал он.
— Может быть. И в роще у холма.
— Я знал ее… еще до того, как твой народ в первый раз воззвал ко мне.
— Кто этот арфист? И что это за музыка?
Корум глядел через провал на рухнувшую башню — все, что осталось от замка Эрорн. Даже ему казалось, что она не может быть творением рук смертных. А может, ее создали море и ветер, и память подводит его?
Он испугался.
Теперь и Медбх смотрела на башню.
— Вот оттуда и звучит музыка, — сказал он. — Арфист играет музыку времени.
Корум отправился в дорогу в меховом облачении.
Поверх своей одежды он накинул плащ из белого меха с большим капюшоном, прикрывавшим шлем, — плащ был сшит из мягкого зимнего наряда куницы. Даже лошадь получила попону из оленьей шкуры, отороченную мехом и расшитую сценами героического прошлого. Коруму вручили сапоги на меху, перчатки из оленьей шкуры, тоже вышитые, высокое седло с седельными сумками и мягкие чехлы для лука, копья и боевого топора. Одну из перчаток он натянул на серебряную руку, и теперь ничей любопытный взгляд не мог его опознать. Он поцеловал Медбх и помахал людям Кер Махлода, которые провожали его за стены крепости серьезными, полными надежды взглядами. На прощание он удостоился поцелуя в лоб от короля Маннаха.
— Верни наше копье Брийонак, — сказал он, — чтобы мы могли приручить быка, черного быка Кринанасса, чтобы мы смогли нанести поражение врагам и вернуть весну на нашу землю.
