— Я устанавливаю детонатор. Она подгоняет фургон к международному пассажирскому павильону. После взрыва мы бросаем фургон и возвращаемся на «Харлее».
— План меняется, — сказал Мирон. — Бомбу отвезет и взорвет Зубочистка.
— Почему Димитрий?
— Это последняя миссия Никки. Я сброшу таймер, чтобы ускорить взрыв.
— Но Зубочистка может пострадать, — сказал Йорго. — С самого 17 ноября вы двое были как братья.
— Почему теперь он должен умереть? — спросил Алексий.
— Он тоже поддался чарам Никки. Это делает его ненадежным. Он будет счастлив умереть как мученик.
— Возможно, — пробормотал Йорго, — если бы ему дали выбор.
— Ты оспариваешь мое решение? Может, хочешь быть вожаком?
Йорго покачал головой.
— В этом есть ирония — что он умрет от рук своих товарищей.
— Отец, неужели нельзя по-другому? Никки ужасно боится огня.
— Смерть есть смерть — что так, что эдак, — сказал Мирон. — Если ее схватят, люди Элиаде запытают ее, и она предаст нас. А может, они даже вытянут из нее пророчества Тедеску. Я буду милосерднее. Я сброшу таймер на три часа дня.
Мирон вскинул кулак. Остальные присоединились. Алексий тоже, но на миг позже других. Он понял, что отец это заметил. Мирон ничего не скажет, но как-нибудь проучит его. Даже когда он был мальчиком, его больше мучило ожидание наказания, чем само наказание.
Мирон был холоден как лед.
— Насладись ей сегодня как следует, сын. Завтра будет ее последний день на земле.
За годы он хорошенько прочувствовал на себе обоюдоострый клинок отцовской власти. С одной стороны — кипящая ярость. С другой — ледяная решимость.
Алексий напрягся, пытаясь выразить свои чувства в словах. Но смог произнести лишь:
— Да, отец.
Однако он не пошел сразу к себе домой, а направился в таверну. Алкоголь поможет ему овладеть женщиной, которую он полюбил, — первый и последний раз.
Рэйвен почувствовала, как в постель забрался Алексий, проснулась и потянулась. Он поцеловал ее в глаза, и по телу у нее разлилось тепло, но затем она увидела его грустное лицо.
— Мирон хочет разделаться со мной?
Он отстранился.
— Ну что ты, вовсе нет. Мой отец бы никогда так не поступил. Ты пытаешься настроить меня против него?
— Спроси его сам. И посмотришь на реакцию.
Алексий поцеловал ее в шею.
— Не хочу больше слышать об этом.
— Иногда, — сказала она, — я инстинктивно борюсь за жизнь. А иногда хочу умереть.
— Ты должна сказать мне одну вещь. Кое-кто слышал, как ты произносила пророчества Тедеску перед тем, как он умер.
— Кажется, это ты застрелил его, но я не помню.
— Ты должна попытаться.
Она напряглась, вспоминая тот день. Сестра Сойер повела ее в изолятор лечебницы, чтобы она увиделась со своим старым учителем. А все, что она помнила потом, это как отец говорит ей «Рэйвен, лети» и велит идти в общую комнату и подбодрить пациентов.
— Я пытаюсь, но у меня пусто в голове.
— Если ты любишь меня, пытайся сильнее.
— Прости, Алексий, но я ничего не помню. Наверное, мне для этого нужна помощь психиатра, но на это уйдет время.
Алексий молча прилег.
— У нас так мало времени.
Отвернувшись от него, она закинула ноги наверх и, взяв его руку, провела по своим шрамам, отмечавшим каждое ее заключение в лечебницу. Она хотела, чтобы он поцеловал их, как она целовала его шрамы. Но он не проявил готовности, и она выпустила его руку.
— Забудь.
Он повернул ее к себе и посмотрел на нее. Она поняла, что он хочет ее и намерен получить свое. Она попробовала выкинуть из головы все мысли, отключиться от происходящего.
Может, если у нее получится вспомнить то, что он хочет…
«Рэйвен, лети», — подумала она, надеясь, что это сработает. Но без отцовского голоса ничего не вышло.
Алексий подложил подушку ей под спину. Меньше всего ей хотелось секса. И ей не верилось, что он вот так отымеет ее. Но именно так он и сделал. Ей было больно. Она сдерживалась, чтобы не стонать от боли при каждом его движении.
Наконец он слез с нее, тяжело дыша, и заснул.
Она сказала себе, что это не его вина. Это все его отец.
Но она решила, что он любит ее. Ведь он так хотел ее.
Чувствуя себя под защитой любимого мужчины, она провалилась в сон.
Во сне ее настигли болезненные образы из прошлого… Мама заставляла ее надевать в школу брюки и рубашку с галстуком. Все звали ее пацанкой. Довольно скоро она поняла, что мама таким образом пыталась сделать приятное папе, который всегда хотел сына. Рэйвен втайне красилась маминой косметикой и помадой. Так неумело. Один раз, когда папа куда-то уехал, мама позволила ей надеть женскую одежду и показала, как нужно краситься.
Когда она была подростком, она молилась, чтобы у нее появился брат, и тогда бы она могла быть дочкой для папы. Но когда мама покончила с собой, она поняла, что этого никогда не будет. Вот тогда она и начала слышать голос мертвой сестры-близняшки, которая теперь взяла себе имя Никки Аптерос.
