— Многие при дворе считали эту дружбу неприемлемой, — продолжил профессор. — Старая гвардия, консерваторы… они шептались по углам, что сближение с Демидовым — это предательство традиций. Некоторые даже предсказывали беду. Как оказалось, они были правы, хоть и не могли предвидеть истинных причин грядущей катастрофы.
— Что же произошло? — тихо спросил я.
Профессор вздохнул, собираясь с мыслями.
— Всё началось как дружба, перешло в соперничество, а закончилось предательством. Официальная версия списывает всё на идеологические разногласия, но правда, как всегда, сложнее и грязнее.
Профессор Лебедев перевернул страницу альбома. На новой фотографии появилась молодая женщина с гордой осанкой и пронзительным взглядом. Красивая, но не той пустой красотой, что часто встречается на светских портретах. В её глазах читался острый ум.
— Елена Рябинина, — произнес он с оттенком уважения. — Из древнего, но обедневшего дворянского рода. Блестяще образованная, свободно говорила на пяти языках, специализировалась на древней истории. Одна из немногих женщин, получивших доступ к закрытым секциям императорского архива.
— Женщина Демидова? — спросил я, разглядывая фотографию.
— Да, но не только. Она была куда больше, чем украшением при могущественном мужчине. — Профессор задумчиво провел пальцем по краю снимка. — В архивах Елена обнаружила материалы, перевернувшие её представление об истории империи. Древние протоколы имперского совета, секретные договоры, личные дневники первых министров той эпохи.
— Что именно она нашла? — Кристи подалась вперед.
— Шокирующие свидетельства того, что первый император из династии Белозерских был не героем освободительной войны, как нас учат в школах, а марионеткой, посаженной на трон внешними силами. В обмен на корону он отдал значительные территории и подписал крайне невыгодные торговые соглашения. По сути, продал часть страны иностранным державам, чтобы укрепить собственную власть.
— Это правда? — я почувствовал, как внутри что-то сжалось. История моей семьи оказывалась совсем не такой, какой я её представлял. Хотя, если уж совсем на чистоту, у меня и представлений-то особых не было — в трущобах не слишком интересуются историей императорских династий.
— Трудно сказать наверняка, — профессор встретился со мной взглядом. — Но документы, которые нашла Елена, имели все признаки подлинности. В любом случае, эта информация была динамитом. Если бы она стала публичной, легитимность всей династии оказалась бы под ударом.
— И Демидов использовал это как оружие? — догадался я.
— Не сразу, — профессор усмехнулся. — Демидов не размахивал этими бумагами на каждом углу. Он был хитрее. Шептал нужные слова в нужные уши, подкидывал копии страниц избранным генералам и промышленникам. «Посмотрите, на чем стоит наша империя», говорил он. «На лжи и предательстве».
— А что происходило между ним и моим отцом? — спросил я.
— Их дружба трещала по швам, — вздохнул профессор. — То, что начиналось как интеллектуальные споры за бокалом коньяка, превратилось в открытую конфронтацию на заседаниях совета.
— Из-за чего именно они конфликтовали? — поинтересовалась Кристи.
— Твой отец хотел менять империю медленно, как врач, боящийся навредить пациенту резким движением скальпеля. Демидов же требовал революционных реформ. Больше власти промышленникам, меньше — старой аристократии.
— Ясно всё с ним, — скривилась Кристи. — Себе власть хапал, а не страну спасал.
— Все верно, юная леди, — кивнул профессор. — За всеми его громкими речами о прогрессе стояли банальные деньги. Семья Демидовых контролировала треть тяжелой промышленности империи. Каждая его «прогрессивная реформа» увеличивала бы его личное состояние и влияние. Он метил не просто в советники, а в теневые правители.
Профессор постучал пальцем по снимку Елены.
— А вот она была другой. Настоящей идеалисткой. Не из тех, кто кричит лозунги на площадях, а из тех, кто верит, что мир можно сделать лучше. Когда поняла, что Демидов использует её историческую находку лишь как инструмент собственной выгоды, отвернулась от него.
— И что она сделала? — спросил я.
— Она решилась на отчаянный шаг — пыталась предупредить твоего отца о заговоре и передать ему копии документов, — профессор говорил тише, словно даже сейчас, спустя столько лет, это оставалось опасной тайной. — Это случилось за много лет до переворота, еще когда твой отец только взошел на престол. Демидов тогда уже начинал плести свою паутину.
Профессор тяжело вздохнул, прежде чем продолжить:
— Когда Демидов узнал о её намерениях, его реакция была страшной. Никто не видел его настоящим — жестоким и безжалостным — кроме ближайшего окружения. Он немедленно отправил её подальше от столицы, в глухое поместье на севере, фактически в ссылку. Там у неё родилась дочь. Он формально признал ребёнка, чтобы избежать слухов, но держал обеих под жестким домашним арестом. Никаких гостей, никаких писем, никаких контактов с внешним миром.
— А император? Мой отец? Он так и не узнал?
