Убедившись, что конь и не думает слушаться, Шаста вытащил ноги из стремян, перекинул левую ногу через седло, помедлил крошечную долю секунды — и прыгнул. От удара оземь у него перехватило дыхание, однако он тут же вскочил и, не обращая внимания на боль в груди, бросился на выручку. Никогда раньше он ничего подобного не делал — и понятия не имел, с какой стати делает это сейчас.
С губ Хвин сорвался крик; а во всем мире найдется немного звуков жутче лошадиного крика. Аравис припала к шее лошадки; похоже, она пыталась вытащить из ножен свой клинок. В мгновение ока все трое — Хвин, Аравис и Лев — очутились в шаге от Шасты. Лев поднялся на дыбы («Какой же он огромный!», — мелькнуло у мальчика в голове) и замахнулся правой лапой. Сверкнули на солнце чудовищные когти, Аравис тоненько вскрикнула и покачнулась в седле. Лев разодрал ей спину! Вне себя от ярости, Шаста ринулся к зверю, совсем забыв, что у него нет оружия — ни меча, ни даже камня или палки. «Пшел прочь! Кому говорят, пшел!» — завопил он, словно перед ним был не Лев, а дворовый пес. Перед ним разверзлась кошмарная львиная пасть… В следующий же миг, к великому изумлению Шасты, зверь, по-прежнему стоявший на задних лапах, будто опомнился — подпрыгнул, перевернулся в воздухе, приземлился на все четыре лапы и трусцой направился в сторону реки.
Шаста не верил собственным глазам. Спохватившись, он опрометью кинулся к изгороди, о которой внезапно вспомнил. Хвин, едва живая от усталости и пережитого ужаса, только-только миновала калитку; Аравис была вся в крови, но держалась в седле.
— Входи, дочь моя, добро пожаловать, — приветствовал ее бородатый старец, — И ты входи, сын мой, — обратился он к подбежавшему Шасте. Пропустив гостей, старец закрыл калитку на засов и помог Аравис спешиться.
Они очутились на широком круглом дворе, огороженном высокой живой изгородью. Посреди двора находился пруд, неподвижная вода которого стояла почти вровень с берегом.
На дальней стороне пруда, нависая над водой могучими ветвями, что ловили в сети своей листвы солнечные лучи, росло дерево, громаднее и прекраснее которого Шаста в жизни не видывал. Невдалеке стоял небольшой домик с соломенной крышей; стены дома были сложены из грубых камней. Чуть в стороне паслись несколько коз, щипавших чудесную зеленую травку.
— Ты… Ты… — Шаста никак не мог отдышаться, — Ты король Лун?
Старец покачал головой.
— Нет, — негромко ответил он, — я зовусь Отшельником с Южного болота. Сын мой, сейчас не время задавать вопросы. Эта юная дама ранена. Ваши лошади валятся с ног, а Рабадаш, пока мы с тобою беседуем, переходит вброд Петляющую Стрелу. Но короля Луна еще можно предостеречь — коли ты согласен добежать отсюда до Анварда.
От негодования и обиды у Шасты едва не помутилось в глазах. Как же так? Ведь у него совсем не осталось сил! Выходит, другие не могут, а он должен? Это несправедливо!..
(Ему только предстояло усвоить очередной урок: наградой за геройский поступок обычно служит другой, труднее — и славнее — предыдущего.)
— Где король? — только и спросил он.
Отшельник повернулся и указал посохом.
— Видишь другую калитку? Открой ее и беги по прямой, никуда не сворачивая, по холмам и лесам, по равнинам и оврагам, по воде и посуху. Мне дано знать, что на прямом пути ты отыщешь короля Луна. Но беги, беги и не останавливайся!
Шаста кивнул, в два прыжка достиг калитки, распахнул ее и бросился бежать. Отшельник повернулся к Аравис, которую все это время поддерживал под руку, и наполовину ввел, наполовину внес девушку в дом. Отсутствовал он долго, а когда вышел снова, то сказал лошадям: «Теперь ваша очередь», — и, не дожидаясь ответа (впрочем, животные были слишком изнурены, чтобы вымолвить хоть словечко), расседлал их и снял уздечки. Потом вытер мокрые, покрытые пеной бока, да так тщательно, что пристыдил бы и лучшего конюха из королевских конюшен.
— Друзья мои, — проговорил он, — забудьте обо всем и отдыхайте. Вот вода, а вот трава. Когда же я подою своих коз, то напою вас горячей запаркой.
— Господин, — робко спросила Хвин, — выживет ли таркина? Или Лев убил ее?
— Мне ведомо многое, — с улыбкой отозвался Отшельник, — но будущее не дано знать никому. И потому я не могу сказать, кто останется в живых нынче к заходу солнца. Но не тревожься, добрая лошадка. Насколько могу судить, твоя наездница проживет еще долго.
Аравис очнулась на мягком ложе в прохладной комнате с голыми каменными стенами. Она лежала на животе. Почему на животе? Девушка попробовала перевернуться, и ее обожгла жуткая боль в спине. Тут она вспомнила! А из чего сделано это ложе — такое мягкое и такое упругое? Этого Аравис так и не поняла (потому что ложе было из вереска, которого она не то что никогда не видела, но о котором даже не слыхала; а в наших краях всякий подтвердит — на вереске отлично спится).
Отворилась дверь, и в комнату вошел бородатый старец, назвавшийся Отшельником с Южного болота. В руках он держал большую деревянную миску. Осторожно поставив ее на пол, он повернулся к девушке:
— Лучше ли тебе, дочь моя?
