— Вот и все, — сказал Питер, — Тьма поглотила Нарнию. Что ты, Люси? Не плачь. Разве Эслан не с нами? Разве мы не вместе?
— Не останавливай меня, Питер, — всхлипывала Люси. — Я уверена, Эслан не стал бы… Мы должны оплакать Нарнию. Подумай о том, что от нее осталось — мертвое и ледяное — по ту сторону двери.
— Я тоже надеялась, — сказала Джил, — что этот мир вечен. Знала, что наш должен погибнуть. И надеялась, что Нарния — нет.
— А вот я видел начало этого мира, — сказал господин Дигори. — Но никогда не думал, что доживу до его конца.
— Государи мои, — молвил Тириан. — Пусть дама плачет. Ибо, смотрите, я тоже плачу. Матерь моя умерла на моих глазах. Что еще, кроме Нарнии, знал я? Не пристало нам не оплакать ее.
И пошли они вдаль, прочь от двери, прочь от кучки гномов — те остались сидеть в воображаемом хлеву, толковать о минувших битвах и перемириях, о древних королях и о славе Нарнии.
Собаки сопровождали наших героев. Изредка они вставляли словечко-другое в общий разговор, но больше рыскали по траве, сопели, принюхиваясь к чему-то и чихали от волнения. Наконец напали на след, запах которого их так будоражил. И пошел у них спор: «Я тебе говорю… Да нет же… А я тебе говорю, оно самое… Да всякий, у кого есть нос, учует, чем тут пахнет… А может, вы уберете свои носы и дадите понюхать другим?..»
— В чем дело, братья? — спросил Питер.
— Калорменец, ваше величество, — залаяли собаки наперебой.
— Ведите нас к нему, — сказал Питер. — Как бы он нас ни встретил, мирно или враждебно, мы ему рады.
Собаки ринулись по следу и тут же примчались вспять, будто спасаясь от гибели, с оглушительным воплем, мол, там он, там калорменец. (Говорящие собаки точно так же, как обыкновенные, всегда уверены, что их дело важнее всех остальных.)
Путники последовали за собаками и увидели молодого калорменца, сидевшего под каштаном у прозрачного ручья. Это был Эмеф. Он встал им навстречу и сдержанно поклонился.
— Сударь, — обратился он к Питеру, — мне не ведомо, друг вы мой или недруг, но я рад приветствовать вас. Ибо сказал поэт: «Благородный друг — наилучший дар, благородный враг — лучше лучшего».
— Сударь, — отвечал Питер, — я не вижу причин для вражды.
— А как вы сюда попали, и что с вами было? — вмешалась Джил, — Расскажите!
— История, верно, долгая, — пролаяли собаки. — Сперва хорошо бы напиться, потом полежать. Совсем мы запыхались.
На что Юстейс заметил:
— Еще бы вам не запыхаться! Охота же по всякому пустяку носиться, высунув языки.
Люди устроились на траве. И собаки — после шумной возни у водопоя — тоже уселись, выпрямив спины, как будто проглотили шест, тяжело дыша и вывалив языки из пастей на одну сторону. Лишь Брильянт остался стоять, наводя блеск на свой синий рог — полируя о собственную шкуру.
— Да будет вам известно, о венценосные воители, — начал Эмеф, — и вы, прекрасные дамы, чья красота озаряет вселенную, что я — Эмеф, седьмой сын таркаана Харпы из города Ташбаана; оный же город стоит на западе за пустыней. Я прибыл в Нарнию недавно, а всего нас было двадцать и девять воинов под водительством таркаана Ришды. Когда до слуха моего дошло, что путь нам лежит в Нарнию, испытал я великую радость, ибо премного был наслышан о земле вашей и желал испытать себя в сражениях с вами. Когда же узнал я, что нам поведено проникнуть в сей край под видом купцов (каковой вид есть позор для воина и сына таркаана) и действовать хитростью и обманом, оная великая радость покинула меня. Когда же оказались мы под началом у обезьяны, а обезьяна провозгласила, что Таш и Эслан суть одно, белый свет помрачился в очах моих. Ибо с младых ногтей служил я Ташу и величайшим моим желанием было познать его суть, и коль скоро возможно, лицезреть его. Имя же Эслана было мне ненавистно.
И как вам известно, еженощно мы собирались перед лачугой, крытой соломой, разжигали огонь, и упомянутая обезьяна по имени Глум выводила из оной лачуги какое-то четвероногое, каковое не имел я возможности разглядеть хорошенько. А люди и животные падали ниц перед ним и восхваляли его. Сперва помыслил я так: наш таркаан, должно быть, обманут обезьяной, ибо тот, кто являлся из лачуги, не мог быть ни Ташем, ни каким-либо иным божеством. Когда же глаза мои узрели лицо таркаана и уши услышали всякое слово, сказанное между ним и Глумом, тогда мысли мои переменились, ибо я постиг, что сам таркаан не верит сказанному. Вслед за тем я постиг, что не верует он и в самого Таша, ибо, веруя, как посмел бы глумиться над ним?
