Я жил на два мира, первый – чёрно-белый, пахнущий кислыми щами, но реальный, второй – полный красок и таинственных запахов, индейцев и пиратов. Действительность тех лет скользила мимо, не задерживаясь в сознании. Помню туннель барачного коридора, освещенный лишь шипящими примусами.
Правда, на кухонном столе, у обитой рваным чёрным дермантином двери высился единственный керогаз – предмет зависти многочисленных соседей. За дверью проживала семья будущего академика-астрофизика Ю. Шкловского. Помнится, их котёнок ел тёртую морковку и я ему (котёнку) завидовал.
Впоследствии Шкловский стал известен гипотезой об искусственном происхождении спутников Марса и критикой козыревской теории сферичности и ограниченности Вселенной. Уже тогда соседи поговаривали, что толку из него не выйдет.
Кроме котёнка и керогаза, Шкловский выделялся своей внешностью. Лохматый, как нынешний А. Венедиктов из «Эха Москвы», он выскакивал из двери, как чёртик из табакерки и быстро бежал по коридору, если был в сапогах, все знали – в туалет.
Туалет! Вот самое яркое воспоминание «счастливого детства». Об останкинском сортире следует рассказать непременно, хотя к тропикам он прямого отношения не имеет.
Справочно (о туалете)
Громадное деревянное сооружение, гордо именуемое туалетом, располагалось между двух рядов бараков, и было рассчитано на двадцать посадочных мест. Десять в мужской половине и, видимо, столько же в женской. Как теперь принято говорить – «гендерных» указателей не было.
Случайные посетители часто ошибались, определить нужную половину можно было, только заглянув внутрь.
Кабинки в заведении отсутствовали и, сидевшие в ряд клиенты, напоминали стайку нахохлившихся воробьёв, гневно чирикавших на мокром заборе.
Летом посещать туалет рекомендовалось в сапогах, желательно с высокими голенищами. Зимой вошедшего подстерегала другая опасность. Всё это добро замерзало и превращалось в каток, с отдельно торчащими, от самого порога «кактусами».
Горе поскользнувшемуся! На морозе «кактусы» становились «сталактитами», приобретая крепость и остроту дамасских клинков. Упавшие, и такое случалось, походили на любимого героя – отважного Дика Сэнда, истыканного копьями чернокожих туземцев.
Даже сейчас, вспоминая эту, прости, Господи, сральню, я содрогаюсь. В завершение описания добавлю – лампочек там отродясь не водилось, и отыскать свободное место вечером можно было только на ощупь.
Ещё несколько слов о детстве – и заканчиваю с этой темой. В школу пошёл с восьми лет в Томилино, где родители снимали комнату в старом деревянном доме. Будучи самым хилым в классе, был часто и с удовольствием бит более крепкими пацанами. Особенно усердствовали мальчиши-плохиши – Барабан и Кулак. С криками: – «Бей жидов!» – они регулярно лупили меня после уроков. Больше всего боялся Кулака, он снился по ночам. Особенно страшили две жёлто-зелёные сопли, которые постоянно висели у него под носом, и во время экзекуции пачкали мою серую школьную форму, заботливо постиранную бабушкой.
Я приходил домой расцарапанный, с оторванным белым воротничком, и садился читать «Затерянный мир» Конан Дойля, восхищаясь храбростью профессора Челенджера. Мама плакала.
Заканчивал школу уже в городе ссыльных – Йошкар-Оле, где тогда служил отец. В начале знаменитых пятидесятых, он, блестяще защитил диплом на кафедре разведки Академии им. Фрунзе, но, по причине неарийского происхождения, был переведён служить в столицу доблестной Марийской республики. Там, в течение двух лет, не вылезая из городской читалки, я наслаждался подписками «Всемирного следопыта» 30-х годов и Джеком Лондоном. Герои его произведений – волевые, справедливые, сильные духом мужчины пленили своим бескорыстием и преданностью в дружбе. В затхлой атмосфере тех лет жажда рискованных приключений и желание подражать своим идеалам трансформировались для меня в блатную романтику улиц.
Неуёмная, унаследованная от отца энергетика, забурлила в крови годам к четырнадцати. Тогда, занимаясь спортом и разными безобразиями, я стал головной болью для родителей, проблемой для комсомола, учителей и участкового.
В шестнадцать лет, вернувшись в Томилино законченным уличным бойцом, недалеко от знаменитой пивной кривого Фельдмана, неожиданно увидел Барабана.
Оба обрадовались встрече, но Барабан радовался зря. Он расстался с двумя передними зубами, а я окончательно распрощался с комплексом неполноценности.
Кулака найти не удалось. К этому времени его уже прирезали в какой-то уличной драке.
