Воробей отличался. Именно он собрал тех детей в кучу, запретил склоки и драки, заповедал, чтоб делились снедью и дровами. Добряк! И дурак. Почти такой же, как я.
— Говорят, что в деревне сытно живут. Не воруют друг у друга.
— Если б не забирали половину урожая, так было бы сытно, — ответил я. — Год на год не приходится. Когда хороший урожай, хватает всем, а когда плохой, так собак доедают.
— Хоть собаки есть… — криво усмехнулся Воробей. — В городе зимой многие мрут. От недоеда. От холода. От горячки. Или на Веселой площади. Подают хуже. Кошель тоже так просто не вытянуть — столько тряпок навертят, что и не понять, куда лезть. Хлеб дорожает. Хворост тоже.
Когда солнце изрядно перевалило на закатную сторону, показалась моя деревня. У меня к тому времени почти иссякли все силы. Каждый шаг давался через боль, снова заныли рубцы на спине, и рубаха стояла колом от пота. Воробей выглядел едва ли лучше. Обратный путь мы явно не выдюжим. И я свернул с основного тракта на дорогу, что вела к деревне.
— Теть Филора! — окликнул я свою бывшую соседку, что развешивала только что постиранные тряпки. — Теть Филора!
Она обернулась и нахмурилась, не признавая меня.
— Кто таков? Откуда мое имя знаешь?
Я замолчал, оглядывая свое бывшее хозяйство. Ту изгородь, что мы вместе с дядь Хартом убрали меж дворами, поставили заново, но чуть иначе. Теперь двор Харта стал пошире. Мой дом не выглядел заброшенным, изнутри вился дымок, квохтали куры, похрюкивали свиньи, коих решили не пускать по осени под нож.
— Кто там живет теперь? Кому отдали мой дом? — резко повернулся я к соседке.
— Лиор? — ее глаза расширились. — Это ты? Разве не помер? Говорили ж…
Тут она прикрыла рот обеими руками, присела и опрометью бросилась на зады.
В ответ на изумленный взгляд Воробья я мог лишь пожать плечами. Сам не понимал, что тут к чему. Неужто в деревне прознали о порке?
Из-за дома вышел дядька Харт, вытирая почерневшие от копоти руки, за ним семенила тетка Филора, испуганно прячась за его спиной.
Харт пристально посмотрел сначала на Воробья, потом на меня и кивнул на дверь, мол, заходи.
— Стол накрой, — коротко бросил он жене.
Мы подождали, пока тетка Филора расставит миски с остывшей кашей. С позволения мужа, она принесла и свежие свиные колбаски, закопченные в дыму, и кислого творогу, и твердого сыру, и кувшин молока. Наскоро замесила тесто и начала жарить лепешки. Я только и успевал сглатывать слюну, глядя на эдакое богатство. Воробей тоже не сводил взгляда со стола.
— Ешьте, — сказал Харт. — Сильно ты оголодал, Лиор, едва признал. У нас поговаривали, что ты помер, что плетьми забили в городе.
Я толком не слышал его слов, набросился на угощение. Я даже не жевал, а просто закидывал в рот куски и сразу проглатывал, потом поперхнулся, закашлялся, а как снова смог дышать, так опрокинул в себя целую кружку молока. Иссохший от недоеда живот принимал всё и требовал больше, еще больше еды. Вкус? Я его не замечал. Пусть хоть горелое или сырое дадут — смету всё.
Отвалился, лишь когда стол опустел. Осталась только одна лепешка. Я вообще лепешки попробовал или съел их, даже того не заметив? Воробей уже давно распустил веревки на портках и откинулся назад, уперевшись спиной в черные от сажи стены. Вот теперь можно и поговорить!
— Дядь Харт, чей теперь дом? Кто там живет?
Самым старшим ребенком Харта и Филоры была Мира, та самая сговоренная со мной девочка. То бишь, некого им было переселять в отдельный дом, дети еще не выросли.
— Веридов первенец.
Я молча уставился на дядьку Харта, не в силах уразуметь его слова. Как? Почему Верид? Я же отдал свое хозяйство Харту как раз для того, чтобы оно не попало к Вериду. И времени-то не так много прошло, чуть больше двух месяцев. Может, староста и Харту угрожал? Может, тоже спалил что-нибудь?
— Не мог я поперек старосты и Верида пойти. Мне достались две коровы и половина урожая, а остальное забрали они.
Забрали. Попросту забрали…
— Две недели назад староста ездил в город, а как вернулся, сказал, что ты помер. Мол, ограбил кого-то, снасильничал, за что тебя и наказали. Если вдруг надумал вернуться, то зря. Никто тебя не признает. Да и нелегко это сделать, вон как изменился, кожа да кости одни.
И чего я ждал? Что Харт будет защищать мое добро? Сам ведь отдал. Теперь у меня вовсе ничего нет: ни родных, ни дома, ни скота, ни денег. Будто все корни разом обрубили, а без корней ничего доброго не вырастет — так всегда говорил хранитель.
— Уж не обессудь и зла не держи. Могу немного медяков дать, что выручил за твое зерно, да приодеть чуток. Зима на носу, а ты босый и простоволосый. Нехорошо!
— Спасибо, дядь Харт. Ни от чего не откажусь, за все благодарен буду. Позволь лишь переночевать у тебя, а завтра мы уйдем, — наконец проговорил я. — Сегодня уж не успеем до ночи вернуться.
