— А почему торговцу ничего не было? — спрашивал я. — Он же знал, что я не в цеху. Значит, и он пошел против обычая.
— Всяк ищет свою выгоду, и против этого никто ничего сделать не может. Нельзя заставить людей платить за товар больше, если они могут отыскать дешевле! Потому проще наказать продавца.
Я думал, что у нас в деревне затаились хитрецы и злодеи, а в городе вон еще сложнее. Столько всяких условностей, о которых все знают, но редко говорят вслух.
Каждый день я выползал из дому и ходил по улицам до изнеможения. Воробей, видя мои старания, пощедрее наливал вечернюю похлебку, хоть мой голод так и не унимался. Дошло до того, что я пускал слюни на пролетающих ворон и голубей. Жаль, крысолов не научил меня ставить ловушки на птиц! Как хорошо было бы поесть супа с голубятиной, разгрызть и обсосать каждую мелкую косточку. Я почти бредил едой. Один раз даже сходил к северным воротам и попытался поймать крысу, там их вроде ядами не травили, но у меня не было ни капканов, ни зерна для приманки, да и двигался я еле-еле.
Никто меня не признавал. Наверное, потому что я сильно истощал и ковылял, как старик. Волосы за месяц свалялись в колтуны, рваньем на мне побрезговал бы даже самый отчаянный нищий, так что прохожие отводили глаза и брезгливо морщились. Один добрый человек даже швырнул медяк, я тут же купил толстый ломоть самого грубого хлеба и проглотил, толком не заметив. Как поверить, что у такого припрятано серебро? Я бы и сам себе не поверил.
Когда ушиб на лице Воробья потускнел, а синева перешла в желтизну, пришло время для похода за серебром. Вор поглубже натянул шапку, чтобы скрыть отсутствующее ухо, как бы невзначай показал ножик, закинул суму на плечо и кивнул, мол, веди.
Пятка не смогла смолчать:
— Заведет тебя к долгору и бросит. Зря за ним идешь.
Воробей даже не оглянулся. По нему было видно, что он не особо надеется на добрый исход, но не передумает. За эту неделю он не добыл ни медяка, я и то его в этом переплюнул, а во второй раз Угорь его не простит.
Мы молча вышли за городские ворота и побрели по замерзшим за ночь комьям. Я немного окреп, распрямился и, хоть ни капельки не потолстел, мог уже немало пройти за раз. Только вот я привык ходить по выглаженным каменным улочкам да по дощатым настилам, которые будто вырастали по осени из грязи, а тут изрядно разбитая телегами дорога, только успевай подымать колени повыше и переступать из колеи в колею да из рытвины в рытвину.
Умучавшись, мы перебрались на траву вдоль дороги. Там тоже было не гладко, под сухой травой не углядеть кочки да ямы. Так что не успели мы пройти и треть пути, как я начал задыхаться да спотыкаться. Пот лил ручьем и тут же прихватывался холодным ветром. Меня начало знобить, застучали зубы и посинели ногти на руках. Ступней я почти не ощущал, порой даже нарочно пинал какой-нибудь комок, чтоб что-нибудь почувствовать.
Воробей шел с угрюмым видом, то и дело озирался по сторонам да спрашивал, далеко ли еще идти. Я же понимал, что к полудню мы явно не доберемся, а значит, вернуться в город до темноты тоже не успеем. А я ведь не хотел вести его в мою деревню, думал, обойти стороной и вывести к лесу напрямик с дороги, а не через пастбище. Но, видать, не выйдет. Я первым свалюсь от усталости.
Когда мы перевалили за половину пути, я подобрал подходящую палку и заковылял с ней, как старый дед. Воробей тоже притомился. Не привык, видать, ходить вот так, подолгу и напрямик. В городе ведь как — покружится по площади или на людных улочках, стянет кошель, удерет подальше, а там можно и пересидеть, отдохнуть.
— Ты это… — вдруг заговорил Воробей, — на Пятку не злись. И много не думай, Угорь не из-за тебя взъелся. Не везет мне нынче. Вот как ухо оттяпали, так и не везет.
Он говорил рублено, часто втягивая воздух.
— Вырос я. Вдруг и не подобраться ни к кому. Только в ярмарочные дни да на казнях удается что-то. Хорошо, что я тебя спас. Может, древо Сфирры примет мою душу за это?
Я покосился на него, не зная, что сказать.
Пока я жил в доме попрошаек и воров, понял, что все они не особо задумываются о древе Сфирры и его наставлениях. Они не различают ни добра, ни зла. Точнее, различают, но по особому: всё, что им на пользу — благо, всё, что во вред — зло. Можно обокрасть умирающего старика, на его медяки наесться от пуза — и это будет добром. Они, как звереныши, случайно выучившиеся человеческой речи.
Если бы тогда не Воробей, а Пятка стянула у меня кошель, и потом мы бы встретились в таверне, она бы не стала улыбаться и мирно говорить со мной. Нет, она бы первой вскочила и оговорила меня перед всеми, наплела, что я вор, что насильник, что злоумышлял против бургомистра. Пятка бы не стала тащить меня с Веселой площади, а начала ломать пальцы, чтобы узнать, где обещанное серебро. Хотя нет, скорее всего, она попросту бы стащила медяки из схрона и всё. Ее умишко никогда не забегал вперед. Если можно получить малое прямо сейчас, она ни за что не погонится за большим. Наверное, потому она еще и жива.
