— Снимай! Не хочу, чтобы чернь ходила в той же одежде, что и я!
— Культ дал, культ пусть и забирает, — не отрывая взгляда от полу, пробурчал я. — Тебе не дам.
— Ты на кого тявкаешь? — разозлился Фалдос.
Я мельком глянул на «собратьев». Не всем им это зрелище приходилось по вкусу, но некоторые захотели подсобить Фалдосу, подскочили ко мне, я уже приготовился бить так, как учил Ломач.
— Почему до сих пор не в зале? — раздался окрик брата Арноса.
— Да вот, надо поучить одну псину… — вальяжно ответил Фалдос и тут же согнулся от боли.
Брат Арнос едва коснулся его живота, а звук был, словно молотом по бревну ударили. А ведь Арнос едва ли старше Фалдоса и телом хлипок с виду, не чета ражему да могутному благородному.
— Да будет сие вразумлением для всех вас, новусов, ибо отныне вы все равны. Мы, невзирая на звания и достоинства, именуем друг друга братьями, лишь магистра почитаем как владыку. Призываю вас относиться друг к другу с должным уважением!
Фалдос, отхаркавшись и отдышавшись, сдавленно просипел:
— А ведь ты, брат Арнос, из простолюдинов! Потому его и защищаешь.
— Для тебя важнее осознать, что я уже не новус, но адептус. Выше тебя по званию в культе. Извольте следовать за мной!
В комнате с оружием брат Арнос всех разделил на пары и велел по очереди бить друг друга палками. Треск поднялся такой, будто в лесу деревья валят. И сразу стало понятно, кто силен в фехтовании, а кто слаб. Благородные не просто махали палками, а умело рубили, уворачивались да отбивали удары. Особенно выделялся Фалдос, который сразу загнал напарника в угол и принялся избивать.
Со мной, как и прежде, встал в пару брат Арнос.
— Бей изо всех сил! — велел он.
И я ударил что было мочи. Не так уж моя душа и спокойна, как я думал. С каждым замахом, с каждым шагом злость пробуждалась во мне, злость и обида, и вскоре моя палка разлетелась на куски.
— Ты бьешь неразумно, — тихо сказал Арнос. — Силы прикладываешь много, а толку с того мало. Любой благородный повалит тебя в один миг, и не потому что сильнее, а потому что его учили, как бить. Гляди и повторяй за мной.
Он показал, как надо брать палку, там, оказывается, тоже своя наука, как замахиваться, как уже после замаха менять место, куда хочешь ударить, чтоб обмануть врага, и куда направлять взгляд. А потом хорошенько избил меня, достав даже через двуслойный гамбезон.
— Не позволяй им довлеть над тобой, иначе будет хуже, — сказал брат Арнос напоследок.
— Но ведь они благородные…
— А ты новус.
Сказать-то он сказал, но как это сделать? Во время обеда меня попросту не подпустили к столу. Их вон столько, а я всего один!
Правда, и среди благородных единства не было. Фалдос, как самый старший и самый сильный, быстро выделил среди братьев своих ближников, видать, тех, кто пришел с ним в один день. Они занимали лучшие места за столом, первыми выбирали себе лучшие куски и поддакивали каждому слову Фалдоса. Хуже всех, не считая меня, приходилось Ренару и еще нескольким парням, кажется, из-за их родов, которые были не в ладах с родом Фалдоса.
Вроде бы Фалдос должен ненавидеть род и отца, который вышвырнул его из наследников и отдал в культ, откуда выхода почти нет, но почему-то это было не так.
После обеда и короткого отдыха мы снова направились к брату адептусу, чтобы постигать грамоту и истинный язык. Там меня тоже никто не трогал. Брат адептус строго пресекал разговоры, требовал повторять за ним буквы и слова, а под конец вновь взялся учить нас чистописанию без клякс и помарок.
За ужином еще один парень попал в немилость к Фалдосу. Он провинился тем, что хорошо владел пером и быстрее всех запомнил буквы.
— Я больше не буду, — прогнусавил несчастный, утирая кровь из разбитого носа.
— То-то же! Никому не позволено тут быть лучше меня! Если я не стану адептусом, то и никто не станет, — сказал Фалдос, обводя благородных тяжелым взглядом.
Я еле спрятал усмешку, уткнувшись в свою миску с похлебкой.
Я проснулся посреди ночи и не сразу понял, от чего. Кажись, дверь хлопнула. И резко пахнуло нечистотами, теми самыми, коими я еще в Сентиморе нанюхался. Наощупь я отыскал принесенную из города свечу, огниво с трутом, наскоро высек искру, зажег огонь и оцепенел. Вся келья была залита дерьмом, даже на одеяло плеснуло, что уж говорить про новенькую одежку, бережно сложенную в углу, чтоб не помять ненароком. И балахон, и великолепный гамбезон, и одна из двух нижних рубах — всё испачкано. Балахон и рубаху я как-нибудь отстираю, но гамбезон? Он пошит иначе, и его легко попортить.
