Пацан быстро вскочил, придерживая руку за спиной. Я тут же хлопнул себя по груди: кошеля за пазухой не оказалось.
— Кошель мой спёр! — закричал я.
— Откуда у босяка кошель? Сам хотел меня ограбить, а теперь крик подымаешь?
На нас начали оглядываться люди, с краю площади в нашу сторону выдвинулись два стражника.
— Верни кошель!
Я кинулся было на мальчишку, но кто-то подставил мне подножку, и я шлепнулся брюхом на грязные камни.
— А ты догони и возьми! — ухмыльнулся напоследок тот пацан и дал деру.
Я подскочил и за ним. Позади что-то кричали стражники, но я их уже не слышал. Мы вмиг выскочили с площади и помчались по узким неприятным улочкам. Вор петлял, как заяц, заворачивая за углы и перескакивая через кучи, бочки и телеги, я, хоть и новус, едва за ним поспевал, то и дело врезаясь в стены домов. А потом напоролся на какую-то щепку, поранил ногу и начал отставать.
За очередным углом я не увидел даже края рубахи того мальчишки, пробежал еще немного, глянул в одну сторону, в другую — никого, сплюнул и уселся наземь, чтоб рассмотреть рану. Кровь уже не текла, так как там всё забилось грязью. Лишь бы заноза не осталась, иначе я долго буду хромать! Кое-как выскреб из раны черноту, подумал немного, оторвал кусок снизу портков и обмотал ступню. Хоть не так больно будет.
Когда огляделся, то понял, что воришка завел меня куда-то не туда. Домики не сияли белеными стенами, улочки не били ноги клятым камнем, и где теперь площадь с древом Сфирры — вообще непонятно. Чем-то сильно смердело. И пока я стоял в растерянности, из одного двора, намертво обшитого высоким крепким забором, вышел мужик в огромных толстых рукавицах, зыркнул на меня недовольно и сказал:
— Чего здесь крутишься? Пшёл вон, босяк!
Я невольно глянул на ноги того мужика. Ого! У него сапожищи были ничуть не меньше рукавиц — высокие, из прочной кожи.
— Ограбили меня, я за вором погна…
— Вон! Иначе пса спущу! У нас таким не рады! Работы нет, нищим не подаём!
— А куда… Понял! Ухожу! Простите, дяденька!
Калитка с грохотом захлопнулась, и я побрел назад, в душе не чая, как выйти обратно.
Я поворачивал туда-сюда, выбирая улочки пошире и почище, пару раз натыкался на проходящих стражников, но они не больно походили на новусов, больше на обычных горожан, что взяли копья и решили прогуляться по городу. Все смотрели на меня с подозрением, будто на лбу какое-то клеймо выжжено.
Повезло лишь раз, когда я наткнулся на булочника, который бегал вокруг телеги, груженной мешками с мукой, и ругался с возницей. Булочник хотел, чтоб возница помог перетащить мешки в пекарню, а тот отказывался, мол, ему говорено было лишь довезти, а остальное — не его забота.
— Дяденька, я могу помочь! — подскочил я к булочнику.
— Вот хорошо, а то у меня сын в отъезде, внуки еще малы, а без пригляду никак нельзя!
Возница хохотнул:
— Да он под вторым мешком поляжет! За десять медяков и я помогу.
Булочник взвалил мне мешок на плечи — тяжелый, но не слишком, объяснил, куда мешки класть, и я принялся разгружать телегу шаг за шагом, мешок за мешком, пока всё не перетаскал. Даже возница перестал насмешничать и уважительно покачал головой.
В оплату же я получил два душистых каравая.
— Дяденька, а вам помощник не нужен? Я сильный! И…
— Не нужно, не нужно, — замахал булочник руками. — У меня и сын есть, и внуки, много помощников. Иди, парень, иди! Котомку свою не забудь!
Я вновь закинул котомку за спину, хмыкнул и пошел дальше. Вон как интересно! Помощников много, а мешки таскать не хотят. Откусил от дареного каравая и ахнул: такого мягкого хлеба ни в жизни не пробовал! Сколько же раз зерно пропустили через жернова, чтоб получить столь тонкий помол? Маслом пахло и медом, и еще чем-то вкусным, что я не мог угадать.
Покружившись по городу еще немного, я увидал дом, над входом в который висел засохший пучок веток. Это значит, тут можно поесть, отдохнуть и переночевать. Я перекинул котомку на другое плечо и толкнул дверь таверны.
Не успел я войти в таверну, как на меня уже привычно закричали:
— Куда? Нищим не подаем! Работы нет! Задаром сидеть нельзя!
Длинная и тощая, как черенок для вил, тетка грозно пошла на меня, сжимая в руке тряпку.
— Не задаром, — устало отозвался я.
Раненая нога нехорошо горела огнем, в ступне будто что-то толкалось наружу, но никак не могло выбраться.
— Ночлег в общей зале — три медяка, с едой — семь, — тут же выпалила тетка.
Я кивнул, снял котомку, чтоб вытащить оттуда последний оставшийся кошель, но подумал, что на этот раз лучше не показывать, сколько у меня монет и где они хранятся. Подозрительно окинул взглядом посетителей и остановился на одном. Тот мальчишка! Он даже не скрывался, повернулся ко мне лицом и улыбнулся. Он тоже меня узнал.
— Ты! — крикнул я.
— Ого, у тебя еще монеты припасены? — подивился воришка. — А ты запасливый.
— Верни кошель!
— Какой кошель? Нету у меня никакого кошеля.
Тощая тетка насторожилась пуще прежнего. Но я, забыв и про нее, и про больную ногу, пошел к мальчишке.
— Верни! А не то хуже будет! — пригрозил я.
— Хуже? Хуже этого?
