— Стол накрой, — коротко бросил он жене.
Мы подождали, пока тетка Филора расставит миски с остывшей кашей. С позволения мужа, она принесла и свежие свиные колбаски, закопченные в дыму, и кислого творогу, и твердого сыру, и кувшин молока. Наскоро замесила тесто и начала жарить лепешки. Я только и успевал сглатывать слюну, глядя на эдакое богатство. Воробей тоже не сводил взгляда со стола.
— Ешьте, — сказал Харт. — Сильно ты оголодал, Лиор, едва признал. У нас поговаривали, что ты помер, что плетьми забили в городе.
Я толком не слышал его слов, набросился на угощение. Я даже не жевал, а просто закидывал в рот куски и сразу проглатывал, потом поперхнулся, закашлялся, а как снова смог дышать, так опрокинул в себя целую кружку молока. Иссохший от недоеда живот принимал всё и требовал больше, еще больше еды. Вкус? Я его не замечал. Пусть хоть горелое или сырое дадут — смету всё.
Отвалился, лишь когда стол опустел. Осталась только одна лепешка. Я вообще лепешки попробовал или съел их, даже того не заметив? Воробей уже давно распустил веревки на портках и откинулся назад, уперевшись спиной в черные от сажи стены. Вот теперь можно и поговорить!
— Дядь Харт, чей теперь дом? Кто там живет?
Самым старшим ребенком Харта и Филоры была Мира, та самая сговоренная со мной девочка. То бишь, некого им было переселять в отдельный дом, дети еще не выросли.
— Веридов первенец.
Я молча уставился на дядьку Харта, не в силах уразуметь его слова. Как? Почему Верид? Я же отдал свое хозяйство Харту как раз для того, чтобы оно не попало к Вериду. И времени-то не так много прошло, чуть больше двух месяцев. Может, староста и Харту угрожал? Может, тоже спалил что-нибудь?
— Не мог я поперек старосты и Верида пойти. Мне достались две коровы и половина урожая, а остальное забрали они.
Забрали. Попросту забрали…
— Две недели назад староста ездил в город, а как вернулся, сказал, что ты помер. Мол, ограбил кого-то, снасильничал, за что тебя и наказали. Если вдруг надумал вернуться, то зря. Никто тебя не признает. Да и нелегко это сделать, вон как изменился, кожа да кости одни.
И чего я ждал? Что Харт будет защищать мое добро? Сам ведь отдал. Теперь у меня вовсе ничего нет: ни родных, ни дома, ни скота, ни денег. Будто все корни разом обрубили, а без корней ничего доброго не вырастет — так всегда говорил хранитель.
— Уж не обессудь и зла не держи. Могу немного медяков дать, что выручил за твое зерно, да приодеть чуток. Зима на носу, а ты босый и простоволосый. Нехорошо!
— Спасибо, дядь Харт. Ни от чего не откажусь, за все благодарен буду. Позволь лишь переночевать у тебя, а завтра мы уйдем, — наконец проговорил я. — Сегодня уж не успеем до ночи вернуться.
Он не отказал, правда, в доме не оставил, там места толком не было, так что мы с Воробьем отправились на сенник. Тетка Филора дала нам шерстяных одеял, сунула еще пару лепешек с маслом на ночь. Всякий раз, когда она смотрела на меня, не могла сдержать слез. Видать, я и впрямь выглядел жалко.
— Значит, и тут тебя обокрали, — сказал Воробей, закапываясь в сено.
Я коротко хохотнул. И впрямь!
Я проснулся, едва рассвело, сладко потянулся, повернулся на бок, чем перепугал мышиное семейство, пригревшееся рядом. Как же хорошо спалось! Давно такого уже не было. Правда, чего-то не хватало! Храпа рядом? Утренней перебранки? Пинка от проходящей мимо Пятки? Вони от давно не стиранной одежды?
Когда я слетел вниз по лестнице, понял, что пропало. Зверское чувство голода, что преследовало меня неделями, и неизбывная тянущая боль в спине. Я подвигал плечами. Нет, полностью она не ушла, затаилась где-то глубоко в костях, но стало намного легче. Впервые со дня порки я ощутил себя здоровым, пусть и не таким, как прежде. Мама всегда говорила: «Поешь, и хворь уйдет», но никогда это не помогало так быстро.
Пастух уже собрал деревенское стадо и медленно уводил его к пастбищам. Пусть зелени не так много, но лучше уж рогатые пожуют жухлую и подмерзшую траву, чем полностью перейдут на заготовленное сено. Тетка Филора суетилась по хозяйству: сыпала зерно курам, таскала воду, а едва я вышел во двор, как она всплеснула руками и побежала в дом, будто боялась остаться со мной один на один.
Но я ошибся. Она вытащила тяжелый горшок с желтой просяной кашей, в которой виднелись крупные куски овощей и мяса, сбегала за мисками и ложками, а в конце вынесла простые грубые башмаки, толстые вязаные носки, вязаную же шапку и плащ из некрашеной шерсти.
— Оденься, Лиор, смотреть на тебя зябко. Надо же, как за ночь похорошел, будто мясо чуток наросло. — Она вдруг отвернулась и едва слышно сказала: — Ты на нас не серчай…
