Вместо стола Колтай положил меж сундуками толстую широкую доску, а его жена споро расставила миски да чашки. Она все время улыбалась, показывая белые чуть кривые зубы, на одной щеке появлялась и исчезала задорная ямочка. Я пригляделся и понял, что на том месте у нее был небольшой шрам, который стягивал кожу, потому ямочка мелькала не с двух сторон, а лишь с одной.
Женщина болтала о том о сем, спрашивала у меня, откуда я, когда пришел в город, живы ли родители, а я так боялся сболтнуть лишнего, что отвечал коротко, сквозь зубы, будто нехотя. В конце концов Колтай одернул ее, сказал, что нам пора уходить. Я проглотил всё, что было в миске, и поспешил встать из-за стола.
Колтай натянул шапку, накинул толстый плащ, потрепал жену за щеку с ямочкой и кивнул мне на дверь.
Он не сразу пошел к Угрю, сперва мы покружили по городу и лишь потом направились к окраинам. Когда мы добрались до дома Угря, Колтай велел мне пойти к сараям, а сам пошел внутрь.
Я растерянно оглянулся и попытался собрать мысли в кучу. Только что я впустую торчал возле кабаков, поджидая пьяных прохожих, и вдруг уже работаю на Угря, сплю в хорошем доме… И при этом я всё еще не понимал, что должен делать. Защищать Колтая? Судя по всему, он и сам себя может защитить. А как же Воробей? Мое серебро, припрятанное в новых схронах? Пятка, небось, радуется, что я пропал! Как же, лишний рот убрался.
Хлопнула задняя дверь, и во двор вышел Ломач. В свете дня он выглядел еще мерзостней, чем вчера, скорее всего, из-за иссиня-бледной кожи, напоминавшей брюхо дохлой рыбы.
— Мы вчера недоговорили, — сказал он, хотя мы вчера с ним вообще ни слова друг другу не сказали. — Давай-ка еще разок!
И попер на меня с кулаками. Я, вытаращив глаза, увернулся от его удара, заскочил вбок и снова врезал по ребрам. Ломач отшагнул, потер ушибленное место.
— Недурно. Откуда только сила в таком заморыше…
Недоговорив, он рванул ко мне и выкинул кулак, целясь в лицо, я еле успел подставить руку и отлетел к сараю, сметенный его тычком.
— Сильный, но удар не держит, — сплюнул Ломач. — Негодящий.
— Вот и научи, — раздался чей-то голос.
Я перекатился набок, пощупал кость — вроде цела, поднялся и глянул на дом. У задней двери стояли Угорь с Колтаем, наблюдали за нашей дракой.
— Еще раз! — велел Угорь.
Я сглотнул слюну, сжал кулаки и вернулся на середину двора.
Странный этот Ломач. Силы в нем много, но вся она какая-то сырая, не сросшаяся. Будто гончар захотел в последний миг сделать горшок побольше, налепил комья глины да так и оставил, не выгладив стенки, не вымочив водой, потом засунул в печь и вытащил разбухшего уродца. Один лишь удар правой рукой был страшен, а в остальном Ломач мне уступал.
Когда я по глупости попал под тот удар, показалось, будто я с разбегу влетел в каменную стену. Сколько я просидел на земле, потряхивая головой и пытаясь вспомнить, кто я и где? Потом выблевал всё, что наел в то утро. А как сумел встать, так еле устоял на ногах — земля так и кружилась. Пришлось отлежаться несколько дней, от чего Угорь и Колтай изрядно разозлились и накричали на Ломача.
Ломач был не виноват. Он попросту разозлился, ведь до того я изрядно его поколотил. Неловко, когда мальчишка, еще не принесший дары древу Сфирры, побивает старшего.
Но, сказать по правде, те два дня, пока я отлеживался, были самыми лучшими в моей жизни. Колтай уходил по делам, и рядом со мной хлопотала самая красивая девушка — Элианна. Она так мило заботилась обо мне, спрашивала, не нужно ли подать воды, не жарко ли, удивлялась, как это я так ушибся, делая кожаные ремни. Ей интересовало всё: и откуда я родом, и как это я так вымахал, и где встретил Кендора. А я забывал, как говорить и дышать, глядя на тонкие золотистые пряди, выбившиеся из-под чепца, любовался ее чистыми глазами и милой ямочкой, что время от времени появлялась на ее круглой щечке.
Элианна часто говорила со мной, как с маленьким, поучала, как надо себя вести, хотя сама принесла дары Сфирре всего два года назад. Я нарочно расспросил ее об этом, будто страшился, что древо не примет мои дары.
— Примет-примет. Сфирра добрый. Его не заботит ценность дара, главное, чтобы ты сделал это от всего сердца, — щебетала она в клубах мучной пыли. — Я тоже боялась, всю ночь не могла уснуть, даже поплакала. Хранитель корней тогда погладил меня по голове и сказал, что древо Сфирры заботится даже о таком маленьком семечке, как я.
А я толком ее не слышал. От одного ее голоса кружилась голова, ну и чуть-чуть из-за удара Ломача. Если она дотронется до моей руки хотя бы пальчиком, я тут же помру от счастья. Никогда не встречал девушки прекраснее! В деревне были миленькие девицы, но рядом с Элианной они показались бы грубыми дурнушками с резкими каркающими голосами.
Днями я забывался от счастья и любви, а по ночам не мог уснуть от злости и ревности. Колтай возвращался хмурый, молча ел, нехотя отвечал на вопросы Элианны, а потом уходил вместе с ней в темнушку. И я слушал шорохи и скрипы, ее приглушенные вздохи, его рычание… Слушал и скрежетал зубами.
