Может, потому богачи остаются богачами, что дают щедрые дары, а древо Сфирры взамен платит им тем же? Может, и мне стоит добавить серебряную монету? Вдруг тогда мой дальнейший путь будет усыпан серебрушками? А если положить ядро кровавого зверя, что будет? Значит ли это, что у меня будет много ядер? Или кровавые звери повалят из всех щелей?
Наконец, богатенькие дети закончили со своим подношением, хранители подарили каждому плод древа Сфирры, и они ушли. Дальше потянулись обычные горожане, они молча складывали дары на помост, выстроенный вокруг белокорого ствола Сфирры, получали плод и уходили. С ними хранители церемоний не разводили, быстро записывали имена в свои книги и отпускали восвояси. Когда пришел мой черед, я назвал имя хранителю, выложил дары поверх прочих и взял свой плод.
— Проходи-проходи! — поторопил служитель Сфирры.
Я вышагнул из круга, и какая-то девчушка сунула мне в руки еловую веточку. Ее полагалось прикрепить к одежде, показывая всем, что в этот день я стал взрослым. Сбоку задребезжали цимбалы, запищали дудки, девушки посмелее застучали башмаками, вздымая юбки.
День пробуждения! Самый радостный день в году. Мы пережили еще одну зиму и сохранили достаточно зерна, чтобы протянуть до нового урожая. Дети не умерли в младенчестве, не подхватили хворь, не замерзли и шагнули во взрослую жизнь.
С крыши дома сорвалась пичуга, пролетела прямо перед моим носом и вновь взмыла в небо. Я невольно улыбнулся. Наконец! Я сумел! Я дожил до этого дня! Пусть остались шрамы, пусть я лишился дома, пусть меня оклеветали, но я жив! И только это важно.
Три медяка полному улыбающемуся пивовару. Я махом опрокинул кружку крепкого ядреного пива, шагнул к плясунам и захлопал в ладоши, притоптывая в лад со всеми. Сверкнула белозубая улыбка девушки, мелькнули темные нижние юбки, обнажая лодыжку, я подхватил соседку за локоть и закружил с ней в танце. Как же жарко она дышит! Как раскраснелись ее щеки и ушки! Я не знал, красива ли она, но прямо сейчас, на Сфирровой площади, в моих руках она была прелестнее всех.
Когда она задохнулась от быстрых притопов, мы отошли в сторону, я угостил ее пивом, выпил сам, а потом мы вернулись в круг. Все больше народу втягивалось в пляс. Как обычно бывает, разыгрались подвыпившие парни. Они выискивали пары, втискивались меж ними и уводили девушек за собой в другую часть круга. Вскоре один такой озорник решил разорвать нашу пару, подобрался поближе и попытался оторвать мою руку от девичьего локтя, но не тут-то было.
— Эй! Пусти! — сказал он. — Я тоже хочу поплясать с ней.
И снова попытался вклиниться меж нами.
Я оттолкнул его, но то ли из-за непривычного крепкого пива, то ли из-за плясового ража перестарался, и парень влетел прямиком в других людей, сшибая их с ног. Я тут же остановился. Хватит! Если он полезет в драку, я же его переломаю — силенок-то у него немного. Так что я прощально махнул девице рукой и ушел, хотя ее взгляд явно выдавал разочарование. Все равно она не чета Элианне.
Почему-то вспомнились все те люди, которых мы навещали с Колтаем. Перепуганные лавочники, что еле-еле сводили концы с концами, их отчаянно глупые по малолетству сыновья, чьи носы так легко ломались под моим кулаком, дочери, что звали на помощь отца. Как удивлялись нанятые охранники, когда обнаруживали, что не могут выстоять против мелкого сопляка. Как хрустели кости заезжих воров, которым не хватило ума вовремя отступить. И кровь из-под ножа Колтая. Хоть он не был новусом, ему хватало одного лишь мастерства в метании ножей. Я и сам его остерегался.
Постепенно стихала оставшаяся позади музыка, пустели улицы. Вскоре закончилась мощеная дорога. Все воришки и попрошайки сейчас собрались на Сфирровой площади, возможно, и Угревы прихлебатели тоже там. Колтай, скорее всего, с женой дома, куда ей, брюхатой, по площадям скакать? Ломач… Ломача я не боялся — слишком часто мы с ним сходились на кулаках. Если не подставляться под удар, он не опасен.
Угря на привычном месте не оказалось. Я почесал репу, прикинул на пальцах и пошел к ближайшей таверне. Мы там не раз отмечали удачные деньки. И угадал! За большим столом, заставленным початыми блюдами, сидел Угорь в окружении своих приятелей. Горшок, Ломач, Вдова, Смазл…
— О, Хворый пожаловал! — поприветствовал меня Горшок. — Ну как, расплатился с кротами?
— Я не им дары относил, — буркнул я, усаживаясь на край скамьи.
— Думаешь, коряге есть дело до тряпок и чернушек? Лишь бы дожди шли вовремя да на дрова не попилили. Всё кроты себе подгребают! Видал, из каких тканей они себе платья шьют? Вот то-то же. Хорошо бы их пощипать, чтоб не зажирели!
— О, так теперь Хворый возмужал! — улыбнулась Вдова, показав бурые пеньки вместо зубов. — Глядишь, скоро к девочкам моим начнет захаживать!
— Куда ему! — расхохотался Горшок. — Он на Колтаеву женку запал.
Я отшатнулся назад и едва не грохнулся со скамьи. Откуда он знает? Я ж никому не говорил!
— Брось, — бросил Угорь, — коли что, я его останавливать не стану. Порежет он тебя!
