— Наверное да, — продолжила я рассуждать сама с собой, раз кое-кто рассуждать отказывается. — Потому что вообще тебе жертвовать было невыгодно. Баба с возу, кобыле легче, ну помер еще один напарник, зато секрет в сохранности…
— Ты издеваешься?
— Какой-то ты не очень сообразительный монстр, если честно… — я немножко полюбовалась перекошенной физиономией и зарождающимся в груди рыком, а потом добавила: — Но спасибо тебе за это.
Логово возникло на горизонте пятью своими башнями: Сторожевой, Погодной, Алхимической, Мастеровой и башней Наставников, как когтистая лапа, что пытается цапнуть недоступное небо предгорий, и я подбодрила пятками коня.
Илиан, хоть и вряд ли испытывал мое нетерпение, возражать не стал, и его лошадь, унаследованная от разбойников, тоже ускорила шаг.
Высокие стены, сложенные из темно-серого местного гранита, ворота, на которых по обыкновению дежурил кто-то из провинившихся щенков, и мощенный булыжником двор — все было таким знакомым, таким… родным, что у меня неожиданно защипало глаза.
Я никогда не считала это место домом. Но сейчас вдруг почувствовала именно это — я дома.
Из дверей конюшни пахнуло ароматами сена, свежих опилок и лошадей, а еще — неистребимым ароматом навоза, хоть орденские кони содержались всегда в чистоте. Фыркали, вздыхали животные, переступали в денниках, звякала где-то сбруя.
Подбежавшие мальчишки приняли у нас поводья, и мы, доверив коней чужим заботам, пошли по проходу.
Я не часто бывала в этой части орденских конюшен: кони учеников стоят в других конюшнях, дальних — и обычные, и уже проведенные через ритуал. Туда не так просто попасть чужаку: свежеизменненным животным нужны знакомое, привычное место и покой, и за этим бдительно следят мастера-конюхи, готовые оторвать голову любому праздношатающемуся.
В этой же конюшне стоят кони гостей Логова и мастеров-наставников. Если кто не знает, в наставники в ордене Цербера идут такие монстры, что ни одно чудовище им в подметки не годится, они не ведают ни жалости, ни страха, и кони у них, как правило, им под стать, матерые и многое повидавшие. Так что праздошатающимся чужакам в этой части конюшен головы откусывают, не дожидаясь помощи конюхов.
Самые удобные денники, ближайшие к выходу, отведены местным, временных постояльцев селят в дальние стойла и по принципу “где место есть”.
Камень давно отстал и уже вовсю целовался со своим Гранитом, а я все шла по длинному проходу, вертя головой и пытаясь отыскать мое сокровище…
Проход заканчивался, впереди уже виднелась торцевая стена.
Ну.
Ну и куда запихнули моего нежного мальчика?!
Что с ним сделали?!
— Та-а-ак! Явилась!
От этого раскатистого “Та-а-ак!” с меня слетела всякая воинственность.
— Ну и где тебя носило? Твоя скотина мне пол-конюшни едва не разнесла!
— Кто? Коряжка? Он не мог! — возмутилась я.
И это было чистейшей воды враньё. Мы оба знали: мог.
Мастер-конюх окинул меня взглядом, цокнул языком: “Хороша-а-а!”
Еще бы не хороша — до сих пор ссадина на пол-лица и этой половиной шевелить больно.
Мастер поманил меня пальцем, и я послушно пошла, подозревая, что сейчас меня будут тыкать носом Коряжкины достижения, как поганого кота — в дурно пахнущие дела. Мастер-конюх моего коня не любил.
Невзлюбил сразу, когда заглянул в денник, где находился изменяемый конь и бессознательная я, а вместо нас обоих обнаружил здоровенную корягу, загромоздившую всё стойло.
Или позже, когда Коряжка его укусил.
Или еще позже, когда Коряжка его укусил во второй раз.
Опытного мастера-конюха укусить непросто, но Коряжка старался.
Но к третьему разу он его точно терпеть не мог, потому что между вторым и третьим разом Коряжка влез в холодный склад для мяса, в овощной погреб, в аптекарский огород с травами и в портомойню. Что могло рыжей скотине понадобится среди грязного церберского белья — неизвестно, но удирая оттуда он опрокинул старшего портомоя, двух мальчишек-конюших, мастера-конюха и чан с золой…
Да, к третьему разу он Коряжку уже совершенно точно терпеть не мог, потому что за все беспорядки, учиненные беглецом, взбешенный аргус Логова спрашивал с мастера-конюха.
Хорошо, что мастер-конюх слишком мастер, чтобы мстить коню.
Плохо…
Плохо то, что он и так нашел, кому мстить!
И хотя бедокурил Коряжка только в первый год после обряда изменения, злопамятный мастер-конюх шпынял меня еще до-о-олго!
Я вспоминала былое и ностальгировала, а мастер-конюх вел меня мимо левады, в которой мной лично было вспахано носом столько песка, что хватило бы на небольшое взморье, в нашу старую ученическую конюшню, к нашему старому ученическому стойлу, где все также свисала с потолочной балки толстенная, закаленная магистром-алхимиком цепь…
Коряжка учуял меня сразу же, радостно заржал, высунул голову в проход через низкую дверь — и я забыла обо всем на свете, обхватив рыжую шею.
Мастер-конюх смерил меня насмешливым взглядом:
— Великий аргус велел передать, чтобы вы с напарником как явитесь — сразу к нему. Так что как со скотиной своей наобнимаешься, бегом наверх!
Развернулся и ушел.
