Надеюсь, обилие описок/ошибок/повторов не отпугнет читателей. В дверном замке заскрежетал ключ и в камере сразу стало тесно. Мужчина не пошевелился, лишь лениво скользнул взглядом, по набившейся в каменную клетку толпе. Стражников было не меньше двух десятков. Половина из них держала наготове натянутые арбалеты. Его постоянно усиленно охраняли, и даже истерзанного, искалеченного пыткой, закованного в тяжелые цепи, волокли на очередной допрос не менее дюжины человек. Сейчас узник неожиданно ощутил чувство гордости за этот страх. Его всегда боялись, опасаясь вспыльчивого характера, страшась небывалого воинского искусства, трепеща перед дарованным Триедиными могуществом. Теперь же он ввергнут в прах. Почему, за что? Неужели гордыня погубила его и Братство?! Но разве желание спасти свою страну, очистить столицу от выскочек и непомерных честолюбцев, ведущих империю в пропасть, неужели это тоже проявление гордыни? За последнее время он сотни раз задавал себе этот вопрос, и не находил ответа....
•••
1312 г. от Прихода Триединых
Торния. Табар. Имперская тюрьма
Дождь прекратился. Только что, густой и черный как смола он заливал все вокруг липкими, тяжелыми каплями. Однако темнота не ушла, не рассеялась. Напротив, она чернела на глазах, сгущаясь в плотные, ноздреватые комья. Один из этих сгустков оплывая и клубясь, все сильнее напоминал человеческий лик. Нависшее марево не позволяло разглядеть черты этого лица, был виден лишь рот с полными, будто лоснящимися губами. Они шевелились, изредка приоткрывая на удивление мелкие, треугольные зубы...
Мужчина проснулся, крича и размахивая руками. Он провел заскорузлыми ладонями по лицу, пытаясь успокоится и избавится от пережитого кошмара. Скрюченные пальцы нехотя коснулись седой бороды. Мужчина поморщился. Со времени появления первого юношеского пушка над верхней губой, он всегда брился до зеркального блеска и эти незнакомые длинные и жесткие волосы на щеках и подбородке вызывали у него чувство гадливой брезгливости. От каменного пола ломило спину, но голова болела еще сильнее. Приходившие сны изматывали сильнее пыток, оставляя его разбитым как после самых обильных возлияний.
Мужчина не помнил, что бы в детстве ему снились сны. Сновидения это продолжение яви, а его детство было слишком счастливым и беззаботным, что бы отражаться затем где-то еще. Но уже два с лишним месяца ему каждую ночь к нему приходят сны. Точнее один и тот же сон, но столь яркий и пронзительный, что выворачивал его наизнанку, заставляя просыпаться с криком, отражавшимся о каменные стены узилища. Мужчина поежился, пытаясь вспомнить те ощущения, что минуту назад заставляли его корчиться на грязной соломе, разбрасывая вокруг полупереваренные остатки жалкой утренней трапезы. Сны вызывали чувства, которые он никогда не испытывал. Странные и неведомые.
- Что предсказано, да исполнится, - прошептал он в пустоту тюремной камеры. Семьдесят два дня назад его допрашивали в первый раз. Именно с той ночи, когда он, нет, не заснул, а забылся, сжавшись в комок от боли, щедро разлитой по всему телу, ему снится этот проклятый сон.
Его не трогали больше декады. Двенадцать дней без боли, со сносной едой и даже тремя посещениями целителя. Мужчина усмехнулся искусанными в кровь губами, вспоминая растерянное выражение лица молодого брата-лекаря из Ордена Милосердия узнавшего арестанта сразу же, как только он поднял окровавленную голову с копны гнилой соломы, заменявшей ему постель. Видимо юнец полагал, что кости Великого Магистра уже давно и незаметно закопаны на окраине императорской тюрьмы. Мужчина нашел в себе силы улыбнуться. Конечно, у его дорогого кузена велико искушение разделается с ним всенародно, жестоко казнив на центральной площади Табара. Но это было чересчур опасно. Слишком много у него сторонников, чрезмерно влияние на умы, сердца и даже кошельки подданных Его Величия Рейна IV. Поэтому с ним, скорее всего, расправятся тайно. Веревка, кинжал, яд подойдет любое средство, лишь бы без явных следов и наверняка. И этот день был уже близок. Мужчина чувствовал, что решающий момент настал и готовился к нему. Он не сомневался в своей выдержке, но его тело... Оно могло подвести. Два месяца заключения, мерзкая кормежка, и главное пытки, пусть и не каждодневные, но поразительно изобретательные в своей жестокости, имевшие цель не узнать что-то, а сломить, превратить его в пустую оболочку без воли и желания жить. Эти дни в тесном каменном мешке, слившиеся в одну бесконечную череду, прерываемую лишь допросами и редкими визитами крючкотворов-легистов, превратили еще недавно цветущего и нестарого человека в стонущий от боли мешок переломанных костей, уже не зараставших даже под руками целителей.
