Однако никто из узников ему не ответил, на него глядели, как на выходца с того света. Даже обычно бойкие уголовники смотрели пустыми глазами. «В первую ночь постарайтесь не спать – это опасно», – вспомнил он наставление Когана. Он не обратил на это особенного внимания – что там за опасность может быть, не съедят же его, в самом деле. Сейчас он почему-то засомневался.
Сомнения его укрепились, когда настало время обеда. Каждому принесли по полфунта хлеба и пшенный отвар. Это была не каша, а именно отвар – все пшено из него аккуратно выудили надзиратели. Воровство, причем самое бесстыдное, добралось и до этого инфернального пространства. Побросав прямо на пол каике-то тряпки, заключенные уселись обедать.
– Это ничего, – не глядя на Загорского, чуть слышно прошептал сидящий рядом доходяга с худым и стертым, словно пятак, лицом, – наверху еще хуже. Там на весь день полфунта хлеба, и раз в два дня – кружка кипятка. Даже каши нет. Там бывает, друг друга едят… Когда охрана отвернется. Убили, спрятали, по ночам по кусочку отрезают и едят. Пока полностью не обглодают или пока вонять не начнет.
Нестор Васильевич, несмотря на всю его выдержку, содрогнулся.
– Тебя как зовут? – спросил он у доходяги; за недолгий срок в лагере он привык уже тыкать всем, кроме начальства – в конце концов, тут они все товарищи по несчастью, а хорошие манеры здесь только во вред.
– Веня, – отвечал сосед, глядя куда-то в пустоту.
– Какой Веня – Вениамин или Венедикт?
Тут сосед на миг вынырнул из прострации. В глазах его отразился слабый ужас.
– Не помню, – простонал он жалобно. – Ничего не помню…
– И не надо, – быстро сказал Загорский, – будешь просто Веня.
Сосед кивнул и, кажется, немного успокоился. Он все так же глядел в стену и челюсти его двигались, перемалывая сырой, как глина, хлеб. Время от времени он запивал его пшенным отваром. Загорский смотрел на него с жалостью, но помочь ничем не мог. Здесь, в лагере, слишком тяжелой казалась рука судьбы. Самое большее, на что он был способен – это попытаться спасти свою собственную жизнь. Ну, и если повезет – жизнь Алсуфьева. Впрочем, это позже, позже, когда он покинет Секирку. А сейчас надо было наладить контакт и отыскать Шурку Старого.
– Меня Василий зовут, – сказал Загорский деловито, – Василий Иванович.
Веня пару секунд сидел молча, потом на устах его заиграла бледная улыбка.
– Как Чапаева, – пробормотал он.
– Знаешь Чапаева? – живо спросил Загорский и напел тихонечко. – «Мы красные кавалеристы и про нас былинники речистые ведут рассказ…» Угадал я, а?
Веня вздрогнул, замотал головой.
– Бытовик я, – сказал тихо и жалобно, – тещу убил.
Загорский помимо воли вздрогнул, вспомнив, что именно это преступление предлагал ему Сбитнев. Потом покачал головой и сказал слегка осуждающе:
– Тещу – это, брат, нехорошо. Тещу убивать – это безобразие.
На несколько мгновений воцарилось молчание, перемежаемое только хлюпающими звуками, которые издавали заключенные, дорвавшиеся до скудной штрафной баланды.
– А ты женат? – вдруг спросил Веня.
– Нет, – отвечал Загорский, – а что?
– Не женат ты, – в голосе соседа звенела горечь, – так как же ты можешь меня судить? Ты ведь тещи и в глаза не видел, особенно моей.
Тут Загорский решил, что пора, наконец, переходить к делу, и спросил Веню, не знает ли тот Шурку Старого. Веня горестно пожевал губами и сообщил, что он тут всего пятый день, а потому никого не знает. Обжиться надо, сказал он, осмотреться, а там уж видно будет, кто старый, а кто молодой.
Поняв, что сосед его так потрясен обстановкой, что кажется, начал заговариваться, Загорский решил подыскать кого посмышленей. Обычно к таковым относилась уголовная шпана. Собственно, и здесь ее было больше всех остальных заключенных. Однако, в отличие от самого лагеря, уголовники здесь, в изоляторе, никакого интереса к нему не проявили.
Что ж, если гора не идет к Магомету, она об этом сильно пожалеет…
– Братва, кто за старшего? – спросил Загорский.
Тут, наконец, на него лениво повернулись несколько человек из шпаны. Один, смерив его взглядом, процедил лениво:
– Ну, к примеру сказать, я старший… А ты кто будешь – обзовись.
Загорский назвался, но имя его не произвело никакого действия. Видимо, почти все тут сидели больше недели и театрального триумфа Нестора Васильевича не застали. Судя по всему, придется начинать с нуля…
Из разговора с блатными выяснилась крайне неприятная вещь. Действительно, около недели назад в Секирку привели Шурку Старого, но поместили его не на первом ярусе, общем, а на втором, в строгаче. Более того, поместили Старого в отдельную камеру, после чего от него не было ни слуху, ни духу.
– Братва с верхнего яруса, наверное, больше знает, – подытожил разговор главный уголовник.
Загорский поднял глаза вверх: а как бы с ней связаться, с верхней братвой?
– Проще пареной репы, – отвечал старшой, – надо самому туда попасть.
