Здесь нет того, что называют Временем. Это знают даже там, откуда мы ушли. Правописание страдает от этого. Сбиваешься от настоящего к прошлому, от будущего куда-то еще.
…Что-то стал отвыкать от земных привычек.
Казалось, при жизни Николай недолюбливал Татьяну. И было удивительно то радостное оживление, с которым всякий раз он суетливо двигался навстречу, чувствуя носом ее присутствие.
И в тот день, вслушиваясь и внюхиваясь, вращая невидящими глазами, спешно засеменил навстречу, опрокинув латунный кувшин. Латунь звякнула, подпрыгнув на паркете, и утихомирилась рядом с Татьяниной ногой.
Люба демонстративно подняла кувшин и, качнув головой, проследовала на кухню, всем своим видом показывая: секретничайте, не помешаю.
Посетовав на нездоровье и непонимание, Николай устало пристроился на диване.
– Что у тебя, с чем пожаловала? – с напускной грубостью спросил Николай. – Если опять ворошить прошлое – уволь, я устал: не помню, не знаю и никогда не знал ни отца твоего, ни почему тогда, в одиннадцатом, отправили мать твою, а мою тетку на эти выселки, в Омск…Да, хороша была твоя мать: не одну душу сгубила, да и тебе досталось. Сколько тебе было, когда ты в «Кресты» попала, шестнадцать или пятнадцать? Так и не нашла хлопчика? Уж он, небось, в дедах ходит, а ты все по нему убиваешься. Забудь, все перемелется. Если уж забрал твой насильник хлопчика, знать, прикипел к нему сердцем – и у сволочей есть инстинкт отцовства. Может, сынок твой, бастард несчастный, лучше дочки твоей живет. А дочка твоя – стерва. Да что делать? Только терпеть.
Зима тогда выдалась слякотной и нудной. Уезжали спешно, оставляя даже необходимое. Два обоза на две семьи – что тут возьмешь? Плакали в голос – и те, кто бежал, и те, кто остался, обезопасив будущее тайной, знание которой и гарантировало пусть неуютную, пусть в изгнании, но все-таки жизнь.
Через два месяца подъехали к Омску. Казалось, зима не отступит. Но как-то незаметно, на второй день по прибытии в природе началось движение, снег постарел и сморщился, потянуло весной.
– Не хранят яйца в одной корзине, – приговаривала Фрося, раскладывая записи по разным кучкам, ровным и одинаковым. Как колоды карт. В семье и называли это занятие пасьянсом. И за секрет-то не считали то, чем владели, – так обыденно и привычно было занятие, объединяющее домочадцев.
– Где исходники брать будем? – не унимался Яков, мешая сестре просчитывать «бухгалтерию» и вносить в записи полученное.
– Пришлют с оказией, чего не отыщем, – огрызнулась Фрося. – Ты, главное, в завесях не ошибись. И всегда помни: у каждого своя часть… А как соединять их, – знать тебе пока не полагается.Прошел год, другой, третий. Налаживался капитал, росли дети. Традиционная тяга к просвещению соседствовала в семье с азартом, дотошностью и любопытством. В детях поощряли авантюры. Поощрялось все, кроме глупости.
В шестнадцатом один за другим умерли мать и отец. Старшим по пасьянсу стал Яков. Фрося, обремененная детьми и болезнями, была «на подхвате», переложив секрет соединения на плечи младшей сестры, Варвары. Чутье у Варвары было отменное, особенно на пропорции, и в записи смотреть не надо – все помнит, а что не помнит – чувствует. Одно плохо – красива до одури. Но и это, если с умом, можно использовать.
Если с умом. А если нет?
В семнадцатом оглушила революция. В домах притихли, пережидая случившееся. Тешились мыслью о возврате прежних времен. Когда появился Правитель, решили: ну вот – свершилось.
