Хроники Птеродактиля полностью

Первая близость походила на отрепетированный водевиль. Карина стонала и дергалась, изображая оргазм. Он верил и старался. Потом читал стихи. Свои и классиков, ничуть не смущаясь соседства.

— Ты станешь отцом, — Карина в упор смотрела на Сашину переносицу: след от очков превратился в морщину. Очень глубокую морщину. «Сейчас многие носят линзы», — почему-то подумала Карина, выжидая ответ на свое заявление.

— Ты уверена? Это точно?

«Ерзает, как трусливый кролик. Фу, противно. Ничего, перетерплю».

— Да, уверена. Была у врача.

В загсе не хотели сокращать срок ожидания. Помогла Настя. Что уж она нашептала и что пообещала — молчит. Только срок сократили до трех недель. А это позволяло практически скрыть беременность Карины.

Калейдоскоп картинок, из которых сложилась жизнь, Карина просматривала длинными вечерами. Эти вечера она неподвижно высиживала в Сашиной комнате. «Я заслужила отдых, я заслужила покой, я заслужила счастье. У меня еще будет счастье. Я найду свое счастье…» — неотвязно крутилось в ее голове.

И раньше были попытки этих поисков счастья. Однажды подвернулся Борис. Случайно. Разговорились в аэропорту, ожидая посадки на чартерный рейс.

— Вы локоть запачкали. Не здесь, выше, сударыня, еще выше, — обратился к ней незнакомец.

Карина вздрогнула при слове «сударыня», вспомнив Сашину привычку обращаться к ней так в минуты расслабленности или меланхолии.

Попутчик, поняв, что до локтя ей не достать, вытащил носовой платок и принялся сосредоточенно оттирать злополучное пятно.

Карину позабавила ситуация. Она представилась, спросила имя у попутчика, несколько раз задела подбородком в такт оттиранию его светлые волосы, из-под которых толчками поглядывали на Карину впалые, подчеркнутые усталыми кругами, глаза.

Борис суетился, краснел, терялся, невпопад говорил и невпопад замолкал. Карина снисходительно улыбалась, рассказывая о малозначительных мелочах. Внимание Бориса льстило и успокаивало. Захотелось встретиться с ним еще.

Шло время. После смерти Саши Карина обыденно смотрела на эти отношения. «Приодеть бы его. Опять откажется от „подачки“. Дурачок. В нашем возрасте не до рыцарских предрассудков», — Карине казалось, что она чувствует угнетенность Бориса из-за невозможности блеснуть щедрым жестом. Тем теплее и ближе воспринимала она встречи, становившиеся все привычнее и привычнее.

«Милая, — думал Саша, — я тебя понимаю. Не обреку тебя на одиночество. Только сделаю так, чтобы уберечь от урода, который, — и я вижу отсюда, — нацелил на тебя извращенную утробу. На тебя, на твою искренность и самоотверженность. Я видел все это в тебе и берег, но так редко говорил о твоем драгоценном даре. О сущности твоей, наполненной добром и любовью. Ты не похожа на других. Многие в твоем окружении как тухлое яйцо в раскрашенной скорлупе. Ты же часто только эту скорлупу и видишь. Думаешь, что человек — продолжение такой же яркой обертки. Нет, дорогая. Ты по себе судишь.

Скверно мы жили с тобой. Судачили родственники: что они мучаются? А видели эти родственники одну шелуху. Сними шелуху эту — и брызнет теплым молоком та незаметная для других любовь, привязавшая нас друг к другу.

Слышишь, милая, он звонит тебе. Прости, дорогая, за проводок этот. Не могу допустить тебя к этому уроду. Новая судьба уже на подходе. Подожди чуть-чуть. А пока — споткнись тихонько об этот шнур. Так, так… ну не ругайся ты как сапожник. Потерпи».

— Ну что я за корова! — Карина, прихрамывая, растирала локоть. — Точно, Борис звонит. Не везет.

Стоя у зеркала, Карина незлобно усмехнулась. Синяк начинал наливаться и к субботе должен проявиться во всей красе. Не судьба… опять не судьба. Домашняя неустроенность раздражала, хотелось прибиться к какому-то месту.

«Значит, не судьба», — мысленно произнесла Карина уже поздно вечером, вытаскивая из духовки второй пирог. Большой, на весь противень. С вишней.

— Не выпить ли мне чаю? — вслух спросила себя Карина.

С хорошим настроением положила себе на тарелку: кусок яблочного пирога, кусок пирога с вишней и половинку эклера.