Я проснулся и не сразу сообразил, что увидел. Смутное воспоминание билось где-то внутри головы. Насилу я вытащил из глубин памяти давний рассказ о Стране Моа, который узнал от Лилии.
Это воспоминание пронзило меня, как удар молнии. Я подумал – а так ли уж равны наши с тобой секреты? Когда ты вернешься, я скажу тебе – просто не могу не сказать, – что твоя дочь не умерла, следовательно, на твоих руках нет крови. Сказать такого о себе я не мог.
– Вы не о том беспокоитесь, Маркус.
Мужской голос, раздавшийся совсем рядом, заставил меня вздрогнуть всем телом. Я резко сел и тут же скорчился от боли.
– Да уж не двигайтесь. Не в том вы состоянии, чтобы меня прогнать. Подождите, включу свет, чтобы нам было удобнее.
Щелкнул выключатель. Я на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел в комнате старшего следователя Каимова. Окно было открыто, из него веяло холодом. На столе, вплотную придвинутом к подоконнику, сидели три свиристеля и неотрывно смотрели на меня, наклоняя свои хохлатые головки то в одну, то в другую сторону, будто пытались разглядеть то, что нельзя различить с первого взгляда.
– Не переживайте, мы просто поговорим. – Старший следователь Каимов отодвинул от стола стул и уселся на него, закинув ногу на ногу. – Не хотел вас будить, но обстоятельства требуют. Времени не так много, но оно есть. У меня, по счастью, еще достаточно средств, чтобы не дать вашему ненаглядному Асфоделю помешать нам.
Его последние слова меня насторожили – если что-то может насторожить больше, чем появление человека в школьном медкабинете посреди ночи.
– С чего бы ему нам мешать? Вы же сказали, что мы просто поговорим.
– Да, так и есть. Буду с вами откровенен, Маркус, а впрочем, я ведь никогда не лгу, попросту не умею, вы это учтите. Вы вообще в курсе, что сделал Асфодель?
Я пожал плечами. Мы с Асфоделем проводили вместе довольно много времени, но он, понятно, не отчитывался мне о своих делах, да и зачем, если я не имел к ним ровно никакого отношения. Когда наши разговоры лишь по касательной затрагивали сферы небесного и духовного, я уже чувствовал себя безнадежным гуманитарием, пытающимся влезть в спор о решении тригонометрического уравнения.
– Понимаю, – покивал старший следователь Каимов и, заметив мой подозрительный взгляд, спокойно добавил: – Не волнуйтесь, не читаю я ваши мысли. Так, слегка. Сложно этого не делать, у людей все всегда наружу. За некоторыми исключениями. Антонина ваша, кстати, прекрасный пример такого исключения – сам дьявол не разберет, что творится в ее голове.
– Вы о ней что-то знаете? – Я невольно подался вперед. Ведь в прошлый раз он прямым текстом заявил, что взял на себя роль твоего помощника.
– Я-то знаю, конечно, а вот вы нет, хотя вас это касается самым непосредственным образом. Видите ли, Антонина должна была спокойно пройти себе путь и вернуться, но один наш общий знакомый решил, что лучше бы ей не возвращаться, и любезно простер на ее пути пропасть… Понимаете, о ком я говорю?
У меня внутри поневоле все похолодело. Страна Моа, троеградцы, Асфодель, почти прокричавший, что я должен расстаться с тобой, твои последние слова, адресованные мне, статья о твоем исчезновении – все это смешалось в склизкую и невыразимо мучительную массу.
– Асфодель не мог, – тупо проговорил я.
– Ой ли? Уж вы-то, Маркус, должны знать, что пропасти на пути – его профиль. Не считая языков, разумеется, но эти вещи, как бы странно ни звучало, тесно связаны. Языковые пропасти – самые страшные в мире, чтоб вы знали. Хотя после того, как вы стали Чтецом, едва ли это поймете.
Я вспомнил свое давнее сновидение, предшествующее встрече с Асфоделем. Тогда я полз по какому-то подземелью и наткнулся на пропасть. Раньше я думал, что мне случайно посчастливилось встретиться с Асфоделем, который по доброте душевной (либо из каких-то своих соображений, что я вполне допускал) помог мне в трудную минуту, но теперь начал понимать: наверняка он сам выбрал меня или еще кто-нибудь выше, а наша первая встреча в таких экстремальных условиях была испытанием.
Вспомнил и другое. Медсестра-Птицелов говорила, он сделал ей что-то плохое, косвенным образом; то есть, получается, не ей, а кому-то ей близкому.
– Подождите, – с усилием проговорил я. – Медсестра-Птицелов сказала, что она жива…
Один из свиристелей на столе сердито заголосил. Каимов мягко взмахнул рукой, и птица, нахохлившись, умолкла.
– Жива, – сказал он, – благо для всех очевидна неправильность и возмутительность такого поступка. Он ведь сделал это из-за вас, Маркус. Не из-за вашего долга Чтеца, а конкретно из-за вас самого. Это, знаете ли, настоящая сенсация в ангельском мире – не поделить человека с другим человеком.
Я молчал. Как бы я ни любил тебя, я не мог злиться на Асфоделя, во всяком случае злиться достаточно сильно, чтобы сразу броситься на его поиски и высказать все, что я думаю о его поступке. У меня возникло такое желание, но вместо того чтобы воплотить его в жизнь, я спросил:
– Так где она? Что с ней? Как мне ее вернуть?
