Медленно отложив газету, я сел на кушетку и просидел с час, придавленный грузом ничего не значимых мыслей: они громоздились одна на другую, выносить их было так тяжело, что я не мог и не пытался понять, что значит хоть какая-нибудь из них или все они вместе взятые. Я боялся, что ты не вернешься и я больше никогда тебя не увижу; в то же время я был уверен, что это невозможно по одной простой причине: я этого не переживу. Я не верил в написанное, но фотография намертво отпечаталась в моей голове, и иллюзии того, что с тобой
Беспросветное уныние нарушила Медсестра-Птицелов.
– Вы с Лилией так меня удивили, что я совсем забыла обработать твою рану… – объяснила она свое возвращение. – Что с тобой, Маркус?
Я молча показал на газету. Медсестра-Птицелов скользнула по ней взглядом и спросила:
– Ты что, знаешь ее?
– Да.
– И в каких вы с ней отношениях?
При этих словах Медсестра-Птицелов так строго нахмурилась, будто имела на меня некое эксклюзивное право. Не знаю, почему, но мне была приятна эта родительская гримаса, хотя, как выяснилось позже, я не имел к ней прямого отношения.
– Довольно близких, – сказал я. – То есть были… То есть когда она вернется… Если… Я хочу сказать…
Пришлось умолкнуть. Я не знал наверняка, вернешься ли ты, и если да, что из этого выйдет. Ведь наша последняя встреча ознаменовалась страшными открытиями.
– Вот оно что. Это очень серьезно, Маркус. Ну-ка, приляг.
Она обработала мне рану, сменила повязку, накрыла одеялом, заботливо подоткнула его и только после этого сказала:
– Это многое объясняет, знаешь ли.
– Вы о чем? – не понял я.
– Об Антонине. Не волнуйся, она в порядке. Пока, во всяком случае… Мне птицы сказали. Я давно их расспрашиваю, но Новая Зеландия – край далекий. Пришлось подождать.
– А вы откуда ее знаете?
– Она моя внучка.
Мозги у меня заворочались с таким трудом, что отсутствие скрипа показалось странным. Я еще не отделался от истории с сектой и твоим пальто, найденным в какой-то богом забытой пещере, а мне уже подкинули новую сенсацию – сенсацию, которая противоречила тому, что я знал.
– Разве? – осторожно спросил я.
– Почему ты так удивился, Маркус? Разве мы с ней не похожи? – Медсестра-Птицелов добродушно усмехнулась. – Да хотя бы тем, что Птицеловы.
– Похожи, – не покривил я душой. – Но ведь это значит, что Лилия – ее дочь?
– Ее.
– Но ведь она… – начал было я, но вовремя закрыл рот. Какое я имел право выдавать твой страшный секрет?
Медсестра-Птицелов с минуту пристально смотрела на меня и в конце концов догадалась.
– Ты думал, что она умерла? – Я кивнул, и она печально улыбнулась. – Вот, значит, как она считает, Антонина? Видишь ли, Маркус, когда случилось это… несчастье, ей было очень плохо. Не думаю, что она понимала, что творит. Да и все инстанции, которых дернуло влезть, признали это. Лилия поправилась, но когда на первых порах попытались поговорить об этом с Антониной, она не поняла, в чем дело, и вела себя так, будто у нее вообще никогда не было ребенка. Ну ее и оставили в покое, врачи порекомендовали. – Она неодобрительно поморщилась. – Все равно оставить Лилию с ней не разрешили. А почему ее мать потом с ней об этом не поговорила – вот уж не знаю… Может, посчитала, что Лилии будет лучше со мной.
– Вы тоже так думаете?
– Честно? Не знаю. Мы с Антониной не так уж много общались, а последние несколько лет я вообще ее не видела. Дочь пожелала, чтобы я к ней не приближалась. Боялась, видно, что надоумлю ее с птицами говорить, – усмехнулась она.
– Она сама надоумилась, – сообщил я с гордостью за тебя.
– Вот и хорошо. Именно это ее и спасло, я думаю, да и всех остальных… Впрочем, еще далеко не конец, посмотрим, что будет дальше.
На этой загадочной ноте Медсестра-Птицелов пожелала мне спокойной ночи и ушла, прихватив газету, чтобы она, видимо, не мозолила мне глаза. Вскоре я на несколько часов провалился в тяжелый сон – такой тяжелый, словно кто-то положил поверх одеяла каменную глыбу.
Мне приснился туман, чем-то похожий на тот, по которому когда-то бродили мы с тобой в мирах сновидений, но несравненно более мрачный. Я пошел наугад в надежде встретить тебя на каком-нибудь туманном перекрестке и вскоре выбрел на мрачную каменистую равнину, опущенную в безжизненный серый рассвет. По ней расхаживали огромные двуногие птицы, время от времени выгибающие свои длинные шеи и разражающиеся воплями. Вид у них был довольно жуткий – как и звуки, которые они издавали. Я хотел было ретироваться тем же путем, что и пришел сюда, но вдруг уловил краем глаза движение справа. Прямо на птиц быстро шествовала армия троеградцев, вооруженных длинными копьями. Я отступил, и последующую кровавую бойню, в которой троеградцы пронзали птиц копьями, а те в ответ вырывали у них из тел клочья мяса, наблюдал как бы со стороны. Это, впрочем, не помешало мне испытать не самые лучшие эмоции, тем более что во главе армии шел хорошо знакомый мне персонаж – тот, что ударил меня ножом.
