– Власть? Деньги? Шутите, Александр Георгиевич! Как будто сами не знаете от кого в нашем мире власть и деньги. Я хоть и не православный, но чту десять заповедей, как и вы. И Гоголя уважаю. Сокровища даются только в обмен на бессмертную душу! Я маленький человек, базарный фотограф-рублёвщик, но мой хлеб трудовой, не на лжи, не на крови. Не стремлюсь в пророки, но уверен: кто сегодня в «первых» – завтра будут последними. Кто берёт кровью, кровью и заплатит. Это закон. Время не имеет значения. Пусть пока тешатся. Я никому не желаю зла, но им не завидую!
Смотрели фотографии. Среди них были и негативы. Обычно, фотографы хранят их у себя. Но Минкин прошёл школу полковника Дзебоева. Знал, что делал. Я оценил этот момент.
Хвалили Минкина, его работу. Минкин был растроган. Прощаясь, поцеловал Елене Сергеевне руку. Она без жеманства и без кокетства позволила ему.
На прощанье я поблагодарил Минкина:
– Марк Захарович, дорогой. Берегите себя. Спасибо вам. И не только за фотографии. Ваши слова заставили меня задуматься. Нашли отклик в моей душе. Я уезжаю, но непременно вернусь. И мы обязательно встретимся, и устроим нам всем праздник!
Минкин уехал.
Леночка убрала со стола. Сменила догоревшие свечи. Принесла гитару.
– Саша! Помнишь, как вы с Максимом Аверьяновичем твою песню пели про коня вороного? Я и флейту дядюшкину сохранила. Может, наш Георгий играть научится. Спой нам с тобой что-нибудь.
Я не отказался. Взял отцовскую семиструнку в руки. Настроил. Леночка набросала на тахту подушек, устроила себе уютное гнёздышко. Приготовилась слушать.
Пальцы быстро вспомнили инструмент.
Я, как всегда, начал с короткой увертюры переборами, как обычно играл мой отец, настраивая гитару, самого себя и слушателей.
Объявил, как на концерте:
– Первый номер программы: «Осенний сентиментальный вальс».
Жёлтые листья, осенней приметой,
Кружатся в вихре, ветром гонимы.
В золото парки сегодня одеты.
Кружатся листья в танце любимом.
Клумбы поникли, цветы загрустили.
Ветви деревья свои опустили.
Но, как легко вы порхаете снова,
Осени листья, — жизни основа.
Тёплым ковром вы прикроете всходы,
Листья багряные и золотые,
Алыми кажетесь в свете восхода,
Дороги нам эти краски простые.
Листья берёзы, клёна и дуба,
В парке осенним ветром гонимы,
Кружитесь вы, обгоняя друг друга,
Словно танцуете в вальсе старинном.
Переборами же закончил.
Леночка дождалась, пока не смолкнет звук последнего грустного щемящего сердце аккорда.
И захлопала в ладоши!
– Браво! Браво! Бис!
Спросила:
– Саша! Я знаю, ты чужие романсы не поёшь. Неужели этот твой?
Я ответил:
– Это был не романс, это вальс. Под него танцевать можно.
– Хочу романс! Хочу!
– Не надоело? У меня ни голоса, ни слуха. Куда не укажи – везде самоучка!
– Ой, Кудашев! Не кокетничай. Не к лицу боевому ротмистру. Денис Давыдов и то не стеснялся. Михаил Юрьевич Лермонтов, командир роты пластунов, тоже университетского образования не имел.
– Хочешь его знаменитый «Выхожу один я на дорогу»? Он мой любимый. Я часто его в уме пою.
– Вижу, Сашенька, хлебнул ты. И опять лыжи в свою переперчённую Персию навострил! Не хочу грустные. Давай свои. И веселее!
– Можно. Слушай.
Я хотел быть лебедем крылатым,
Нынче утром милую обнять…
Но прости, мои стальные латы
Тяжелы и не дают летать!
Снова я скитаюсь на чужбине.
Знаю вкус воды семи морей.
Всем ветрам назло вернусь к любимой,
Как вернулся славный Одиссей!
Буду дома, странствий круг замкнется.
Вспомню все, тебя заворожу!
В правду нить фантазии вплетётся,
Приключенья все перескажу…
Час пробьет, возьму тебя на руки,
Закружу и стану целовать...
Я совсем не думал, что в разлуке
По тебе так стану тосковать…
Хотел, повеселее, а вышло… Леночка наконец-то расплакалась. Я прилёг на тахту рядом. Леночка плакала, а я гладил её по голове, утирал ей ладонью слёзы…
К вечеру наколол о камень гору саксаула. За тридцать рублей «романовскими» сосед-туркмен Ахмед привез из песков целую арбу. Обещал достать и привезти мешок хорасанского риса. Леночке хватит не на одну зиму.
Натопил баню. Каменка раскалилась докрасна. На порог ступить было нельзя.
– Это хорошо, – сказала Леночка. – Вместо дезинфекции.
Ближе к ночи, уложив Жорку, пошли купаться.
Пусть простят меня внуки-правнуки и иные мои дорогие читатели, но подробности, результатом которых стало прибавление моего семейства, опускаю.
Двадцатого октября этого же 1918-го года Леночка родила второго сына. Без меня назвала его Александром. Крестила в единственной, оставшейся к тому времени в Асхабаде кладбищенской православной церкви Святого Николая Угодника.
Жар этой бани, прикосновения нежных любимых рук, красота Леночки – лучше любых фотографий навсегда врезались в мою память. Эти воспоминания не раз давали мне такой импульс жизненной энергии и силы, что и в мороз становилось тепло, отступали все болезни, зарубцовывались раны, уходила тоска, угасала ненависть, возвращалась надежда, воскресала Вера!
Утром в шесть прозвенел будильник.
В девять я поднялся на подножку вагона. Сказал Леночке, оставшейся на перроне:
– Люблю! Никогда не забуду! Вернусь!
Но не эти мои слова стали для Леночки последними в том 1918-м году.
