Потом фортуна изменилась — поднялся шторм, и их унесло далеко в море. Лодка перевернулась; весла, остатки припасов — все погибло. Чудом, они сумели уцепиться за утлую посудину, связались поясами, — Гилленхарт не переставал бормотать слова молитвы, Али терпел молча, — и стихия показала им всю свою мощь и ярость.
…Остатки разбитой лодки лениво покачивались на успокоившихся волнах. Море снова обещало быть ласковым и приветливым, только теперь они знали цену его обещаниям. Скоро солнце поднимется выше — палящие лучи и жажда сделают свое дело.
«Господи, неужели это конец?..»
— Куда мы едем?
— Ты мне не доверяешь? — спутница Кагглы улыбнулась и взяла её за руку.
Карета мягко покачивалась на рессорах, звонко цокали подковы, мимо проплывали жёлтые огни фонарей. Каггла выдернула руку и отвернулась к окну. Вскоре они выехали за город — к реке.
Колеса экипажа прошуршали по бревнам Старого моста и остановились. Возница стукнул кнутовищем в стекло:
— Эй, дамочки! Дальше я не проеду!
— Вылезай! — приказала Каггле ее спутница. — Пройдёмся немного. Обожди нас тут, — велела она вознице.
— Как прикажете, — пожал тот плечами, зябко кутаясь в плащ — у реки было прохладно. — Только заплатить не забудьте!
Они углубились в лес. Каггла немного успокоилась: соловьиная летняя ночь была слишком хороша для того, чтобы с ней что-нибудь случилось. Её спутница остановилась: прямо перед ними росло дерево с раздвоенным стволом.
— За мной! — скомандовала она, и крепко ухватив художницу за руку, потащила её в развилку дерева.
После путешествия в Пещеру Каггла ожидала чего угодно, но место, где они очутились, поразило её своей заурядностью.
Только что её руки касались шероховатой коры старого дерева, и вот перед ними длинный, грязноватый коридор. Тусклые, давно немытые окна, вдоль стены — старые стулья, на стенах — картинки в дешевеньких рамках, под потолком вокруг голых лампочек уныло жужжали мухи. Пыль, тишина, скука…
Коридор привел их к облезлой двери, когда-то выкрашенной белой краской. Каггла попыталась разобрать, что написано на табличке, украшавшей дверь, но не смогла. Её товарка постучала, и не дожидаясь ответа, вошла. Каггла — за ней. Там, посредине комнаты, заставленной архивными стеллажами с толстыми папками, за письменным столом сидела огромная крыса. Не обращая внимания на вошедших, она сосредоточенно писала что-то длинным гусиным пером.
— Извините… — робко откашлялась спутница Кагглы.
— Не приёмный день! — буркнула Крыса, не поднимая головы от своей писанины.
— Но мне назначено на сегодня! — возразила женщина.
— А у меня — обед! — тут же нашлась Крыса. На столе перед ней поверх исписанных листов появилась большая дымящаяся кружка. Она помешала в кружке кончиком облезлого хвоста, и по комнате поплыл аромат свежего кофе. — Выйдите и подождите в коридоре.
Спутница Кагглы хотела ещё что-то сказать или спросить, но Крыса ухватила кружку коротенькими лапами и с таким громким хлюпом втянула её содержимое, что посетители поняли: общения не получится.
В коридоре они прождали с полчаса. Наконец, терпенье у черноволосой кончилось, и она снова сунулась в кабинет: Крыса, задрав ножки на стол, мирно дремала, сложив лапки на животе.
— У вас обеденный перерыв уже закончился? — громко осведомилась искусительница.
Застигнутая врасплох, Крыса от неожиданности вздрогнула и чуть не свалилась со стула. Но тут же, схватив перо, приняла деловой вид и снова принялась что-то строчить на новом листе бумаги.
— Я вам человеческим языком повторяю: сегодня не приёмный день! — сердито проскрипела она. — Зайдите завтра!
Посетительница достала из складок платья кусочек сыра. Крыса было заинтересованно зашевелила длинным блестящим носом, но оценив скромные размеры подношения, обиделась:
— Взятка должностному лицу?
Неизвестно, чем закончилось бы их препирательство, но из стены вдруг вышел человек в тёмном.
— Прекрати паясничать, — коротко приказал он Крысе, — и займись делом.
Словно по мановению волшебной палочки кабинет тут же преобразился. Окна закрыли тяжёлые парчовые занавеси, на мраморный пол лег пушистый ковёр, убогая казённая мебель исчезла — взамен у стен встали дубовые шкафы, чьи полки ломились от толстых фолиантов в роскошных переплётах. В углу вокруг низенького столика появились большие кожаные кресла. Человек в тёмном сделал приглашающий жест:
— Прошу!..
Каггла осторожно опустилась в необъятные недра кресла. Оно оказалось на удивление мягким и уютным. Ее товарка присела напротив. Человек в тёмном остался стоять.
На столе появились бокалы и красивая бутыль, покрытая паутиной.
— Итак, — произнес незнакомец, ловко откупоривая бутылку и разливая вино, — в чём суть вашего дела?
— Родовое проклятье… — торопливо произнесла спутница Кагглы.
— Понимаю, — он покрутил бокал в руке, наблюдая, как по его стенкам медленно стекают «винные слёзки», потом поднёс его к губам и сделал глоток. Каггла, совершенно сбитая с толку, последовала его примеру. Вино оказалось превосходным. — Вы хотите, чтобы я снял его?
