Не переставая звать, выскакиваю из комнаты в проход, снова слышу крик, но, кажется, он звучит тише. Сердце внутри стучит, как механический молот, заглушая мой собственный голос.
Снова стон – еще тише, но протяжно и жалобно. И тут меня осенило. Со всех ног бросаюсь обратно в умму и обожженными руками разгребаю ворох потухших, но все еще горячих углей на полу у дальней стены комнаты, обнажая искривленную от жара металлическую заслонку. Хватаю, снова обжигаюсь и непроизвольно вскрикиваю. Со второй попытки, схватив край крышки полой хартунга, все-таки отбрасываю ее в сторону.
И нахожу Тами-ра – сжавшегося в темной нише под стеной, где Миа-ку хранила зерно и орехи. Оказался там он во время своих игр или успел моментально среагировать на приближающуюся стену огня – неважно. Важнее то, что эта узкая камера, в которую бы вместилась только новая жизнь, эту жизнь и спасла.
Я схватил Тами-ра за руку и, наверное, слишком резко вытащил его из ниши. …И услышал крик боли, который трудно забыть. Громкий, опустошающий. И только в тот момент, когда Тами-ра оказался у меня на руках, я увидел, что произошло.
Укрытие спасло его от потока пламени, но жар пробрался в каждую щель, в каждое отверстие. Правая сторона лица, плечо, рука, часть спины под истлевшей частью хартунга были покрыты ужасающими волдырями и сочились. От отека привычное лицо Тами-ра казалось перекошенным, неживым и… совершенно чужим. На секунду я оцепенел. Просто стоял посреди обгоревших стен, держал на руках конвульсивно сжимающегося от боли маленького человека и смотрел в его лицо. Земля плыла под ногами, хотя остров спокойно висел на своем месте.
Хотелось исчезнуть. Не лишиться жизни, не сделать с собой что-то, а просто исчезнуть. Вместе с Тами-ра.
Последующие часы я не буду описывать подробно. Я их подробно и не помню. Только какие-то искривленные лица, звуки, истеричные голоса… Только несколько эпизодов, как короткие зарисовки, по нелепой случайности застрявшие в памяти.
Одна картинка: я бегу по проходам острова к умме механика оболочек с Тами-ра на руках и обгоняю других – обожженные идут сами, их тащат близкие… Не несут, а именно тащат – изуродованные тела, которые трудно нести и которые вдруг стали невероятно тяжелыми. Какой-то немолодой мужчина что-то выкрикивает и волочит по земле грузную женщину, оставляя грязный след на светлых камнях. А женщины уже нет среди живых – здесь лишь ее оболочка. Возможно, мужчина еще не знает об этом.
Навстречу плывут до смерти испуганные лица. Тоже бегут куда-то, от кого-то спасаются. Вероятно, они и сами не знают, куда и зачем нужно двигаться. Просто сидеть в уммах по одному вдруг стало невыносимо.
Другая картинка: просторная умма механика оболочек заполнена обожженными людьми. И они продолжают прибывать – внутри уже не хватает места. Помощник механика оболочек – еще вчера новая жизнь, – плачет и просит людей остановиться, подождать на площадке перед уммой, но его никто не слушает и не слышит.
В проеме арки я вижу самого механика оболочек – он мечется среди обгоревших и… не знает, чем помочь. Раньше он видел человека с ожогами только однажды – когда служитель плавильных ям упал на край котла. Он просто не знает, чем помочь обожженным.
Тами-ра на руках уже не кричит, он тихонько скулит и всхлипывает. Его тело кажется очень горячим.
Никакого смысла оставаться здесь нет. Но я стою на месте, так как не знаю, куда идти. Я парализован и больше не могу принимать решения. Все идут к механику оболочек. И я здесь.
Третья картинка, точнее – звук, голос, интонация: через площадку бежит, сталкивается с кем-то, едва не падает и бежит дальше Миа-ку. Бежит странно, припадая на одну ногу, как будто готова в любой момент броситься обратно, если не увидит Тами-ра у меня на руках. Или увидит только его оболочку.
Но я все также держу Тами-ра на руках и улыбаюсь, как сумасшедший. Далеко не в первую секунду я наконец-то понимаю, что до сих пор не знал ничего о судьбе Миа-ку, и теперь вижу, что она жива и невредима. И улыбаюсь еще шире, но, конечно, эта улыбка не имеет ничего общего с радостью.
А Миа-ку смотрит на меня с ненавистью. Я вижу это, когда она оказывается совсем рядом.
– Ты… Ты виноват!.. – шипит она так, как я еще не слышал.
Она забирает у меня Тами-ра и издает какой-то гортанный, жалобный крик, увидев его лицо. Через несколько секунд их уже нет рядом, а я все также стою и растягиваю губы. Как будто натужно, из вежливости, смеюсь чьей-то шутке.
Четвертая картинка: несколько мужчин – рудокопов, видимо, – тащат куда-то Тик-ра. Тот не сопротивляется, но и не перебирает ногами – его просто волочат по камням под руки. Кажется, что все происходящее его не слишком-то тревожит, только лицо морщится от боли каждый раз, когда колени ударяются о камни.
Тик-ра поднимает голову и говорит (не громко и не тихо, именно так, чтоб все вокруг услышали):
