– Пока что никого. – отозвался Мерелис.
Беззаботные и полные лжи разговоры продолжались еще около получаса, после этого Тэя громко произнесла:
– Сестры, пора начинать!
«Начинать что»?
Вдруг чародейки практически синхронно хлопнули в ладоши, и свет тотчас куда-то пропал, будто его стерли из этого мира, и стало совсем темно. Зоран огляделся по сторонам и посмотрел вверх, в надежде увидеть полное звезд небо. Но вокруг было лишь черное полотно. Абсолютная, непролазная тьма. И тишина – музыка также перестала играть, а голоса умолкли. Зоран не чувствовал рядом с собой Аделу, но все еще чувствовал под собой стул, что давало понять – он все там же, на лысой горе. Но где тогда Адела? Почему он перестал видеть и слышать? Он ослеп и оглох? Нет, он чувствовал, что это не так. А еще он чувствовал какое-то странное, неведомо откуда взявшееся спокойствие на душе. Кроме того, мышцы перестали ему подчиняться, и он не мог заставить их поднять свое тело со стула, также как не мог ничего вымолвить. Не мог и почему-то не хотел.
Зорану еще не приходилось иметь дело с магией, но сомнений не было – это была именно она.
«Чертово волшебство».
Вдруг он услышал голос. Он не принадлежал какой-то одной из чародеек. Это был голос всех их сразу и нотки Аделы тоже в нем присутствовали. Не хор, а один голос, слитый воедино из семи других. Семикратно властный, семикратно звонкий, семикратно сильный и необычайно прекрасный, но при этом довольно пугающий и доносившийся будто из другого мира.
– Говорите. Правду. – повелевающе сказал голос.
И вдруг Зоран почувствовал, что вновь обрел способность говорить. Остальные мышцы все еще его не слушались, но язык так и рвался в бой. Причем Зорана одолевало жуткое желание говорить все, что требует его душа. Только правду. Но он пока что держался и молчал. Остальные спутники чародеек оказались слабее и начали свою невольную, но самую искреннюю исповедь.
– Если честно, – начал полководец Клем Валетудо. – я не думал, что мне придется сидеть здесь со всяким отребьем, вроде этого Третиса и Зорана. Это же просто два безродных болвана, портящих праздник своим видом.
– Если честно, Клем, – парировал его Третис. – мне тоже противно находиться здесь с тобой, псевдогероем. Вместо басен о своих подвигах и «гуманного отношения к пленным» рассказал бы лучше, как ты насиловал женщин в разграбленных тобой деревнях и сдирал кожу с их мужей, если они сопротивлялись.
– Это война! Там нет правил и законов! – огрызнулся Клем.
– А еще мог бы рассказать, как ты, олух, бездарно проигрывая битвы из-за упрямого нежелания слушать своих советников, пытался незаметно сбежать из лагеря, боясь быть убитым или захваченным в плен! Тоже мне вожак! Оставляешь своих людей на произвол судьбы, а сам бежишь как крыса! Только твоим советникам с трудом удавалось тебя остановить, дабы не посеять панику в армии! Да и вообще, кого из них наградили за войну с Южным Альянсом? Никого! А ведь это они ее выиграли! Они, а не ты!
– Я должен был бежать! Должен был! Когда умирают простые солдаты – это одно, они должны умирать, это их долг! Моя жизнь важнее и я должен беречь ее! Я командую дивизией и…и… да откуда ты вообще знаешь все это, мать твою!
– Просто я никакой не торговец, старый ты олух. Я всю жизнь воюю. И тогда воевал, только как наемник, в составе твоей армии. И поражался тому, какой ты осел. Сейчас же я воюю как пират, на море, под началом бесстрашного капитана Скерра Рыжей Ярости. И мы тоже грабим и убиваем, знаешь ли, прямо как ты. Но даже у нас есть некоторые принципы. И мы хотя бы не прикрываемся званиями и медалями. Убийца женщин и детей – значит убийца женщин и детей. Ничто не оправдывает его действий. Даже война. Да, я не благороден. Но и тебе я не позволю называть себя таковым. Ты еще хуже, чем я.
Зоран все еще молчал.
– Я… я просто художник… чего вы от меня хотите? Отпустите меня… – взмолился Аскельт Целони.
«Сразу видно, чистая душа».
– Отпустите, прошу…
– Да заткнись ты, наконец, чертов слюнтяй! – пророкотал археолог Йоэль фон Браф. – мне не нравишься не ты, ни твоя дурацкая мазня!
– Просто авангардизм придуман не для таких узколобых людей как ты, Йоэль. – заступился за художника филантроп Руперт фон Амильон.
– Да что ты! Ну куда мне, простому археологу, до такого широко мыслящего филантропа как ты! Ведь если бы я был таким же умным, то, наверное, тоже насоздавал бы кучу различных фондов «в поддержку детей-инвалидов», «в поддержку вымирающих видов животных» и других! И точно также как и ты ни одной кроны не отдавал бы ни детям-инвалидам, ни еще кому! А как бы я делал, Йоэль? Правильно, все деньги, уготованные для тех, кто в них нуждается, я бы с большим удовольствием оставлял бы в своем кошельке! Так ведь, а филантропишка?
– Я хотя бы не убиваю собственных работников, чтобы не платить им за их труд, как это делаешь ты.
– Те раскопки оказались неожиданно затратными! Я не мог позволить себе обанкротиться!
