Перс хлопнул дверцей, точнее, к дверце он не прикасался, она захлопнулась сама. Потом вспоминалось Эдуарду, что вроде бы даже никакая дверца не захлопывалась – джип с последними словами марсианца просто исчез, как сквозь землю провалился.
Викула обнаружил, что они с персом вновь оказались в космосе.
– По-моему, у меня был сердечный приступ, – сказал он, массируя грудь. – У кристаллята ведь не должно быть сердечных болей?
– Ничего не должно быть. Только генетическая программа.
– Я умру?
– Все люди умрут. Твоя структура – астральная. Она пока жива, в отличие от моей марсийской. Разрушено только неокрепшее лебесное ядро.
– Мы опять на Марсе? Зачем?
– Я хочу показать тебе все до конца. Раз уж посвятил в свою тайну.
Они уже плыли над бывшим Городом Солнца. Долина, оставаясь зеленой, казалась обихоженным кладбищем.
– Сейчас покажу тебе лебес, – тихо сказал перс.
Викула оказался в давешнем мире с домами-башнями, реками-лентами, каплями-птицами. Все это казалось теперь нарисованным, просто трехмерной картинкой. Потом они нырнули в слой, где Викуле побывать не пришлось. Здесь тянулись вертикальные полосы, похожие на бамбук, состоящие из разноцветных прямоугольничков, чем-то они напоминали хромосомы под микроскопом. Пространственной перспективы здесь не было. Были лишь массы вертикальных полос. Полосы перемещались, сливались друг с другом, расходились, порождая новые полосы, разделялись на сегменты и вновь соединялись из сегментов. Зрелище было тихим и каким-то чарующим. Завораживало оно скорее разум, нежели чувства. Казалось, в этом движении, в трансформациях полос есть некая симфония разума.
– Теперь в них нет жизни и нет смысла, – сказал перс все так же тихо. – А ведь это был слой овеществленного разума марсианцев. Теперь же – гримаса кретина. Желаешь пройтись по другим слоям?
– Не надо, – попросил Викула.
Они опять были в джипе, по щекам Викулы текли слезы.
– Какая боль в сердце. – Викула снова принялся массировать грудь.
– Терпи. Эта боль ничто в сравнении с тем, что сейчас происходит с моим огнем. Помнишь, я тебе показывал место, где полыхала огнем моя структура. Сейчас там – пепел, туча золы. Боль... Когда боль исчезнет – исчезнет и кристаллят, не останется ничего.
– А душа? Она ведь у тебя есть?
– Да, собрал из осколков. Но как ей передать мое сознание, мой опыт? После трехтысячелетнего анабиоза?..
– И ничего нельзя поправить?
– Ничего.
– Все умрут?
– И люди, и звери, и птицы. Развоплотятся. Останутся одни камни, огонь, воздух и вода. Потом не станет воды, воздуха. Еще позже не станет подземного огня. Каменная мертвая планета будет кружить бесцельно вокруг Солнца, равнодушная его лучам.
– Откуда же взялись марсиане? – морщась от боли, спросил Викула.
– Их вызвал к жизни я. Теперь мне кажется, что и обнаружил их в марсианском песке я тоже не случайно. Таков был их замысел. По всем планетам разбросали они свои артефакты. А здесь создали места из шулы, близкой этим планетам. Мы, земляне, таких мест не видим, за исключением вот этого, лебесного. Впрочем, лебеса уже больше нет. Кристалляты постепенно растворятся. И будет на этом месте марсианский пейзаж, каким они его захотят видеть.
– Да что же происходит в конце концов?
– Активизировались, выражаясь вашим научным языком, марсианские кристалляты. Пошли в рост. И принялись качать земной астрал. А когда накачают с Земли достаточно астрала и преобразуют его в марсий – свершится чудо. Появятся собственной персоной марсиане. И попробуют вновь прибрать к рукам Солнечную систему. Вот и все, русс. Они знали, что кто-то из поселенцев рано или поздно сумеет соединить марсий с астралом или с шулой любой другой планеты. Им ведь безразлично, куда вторгаться. И я, безумец, всех опередил. Через мою структуру они вторглись, ее использовали, создавая пятимерный насос.
Дома Эдуарда встретила мрачная жена.
– Ты где был? Мы тебе на службу звонили. Уже черт знает что думали. Вышел на пять минут... Что случилось?
– А Рита где?
– Рита... Рита в реанимации.
– Что?! – Эдуарда качнуло, он прислонился к стене.
– Нет, не она, не то, что ты думаешь. Роман в коме.
– Так... А Сомик как?
– С ним все в порядке. На занятия не пустила. Эти в небе висят, по телевизору ужасы рассказывают. Пусть дома побудет.
– Правильно. Молодец. В какой больнице... Рита?
– В пироговской. Будешь завтракать?
– Буду.
– Что ты так смотришь, Дюша?
– Да ничего, не обращай, старуха, внимания. Ну-ка, что там телевизор?
– Здесь и телевизора не надо. С нашего только подъезда троих «скорая» забрала. Андрей Михайлович из шестьдесят первой уже умер в больнице. Сорок пять лет... Головная боль, привезли – отек мозга.
