Во сне мучительно кричали коровы. Я проснулся и посмотрел в окно. По улице со стороны Волги действительно шли коровы. Я оделся и вышел на веранду. Старик Курулин хворостиной загонял к нам во двор молодую красношерстную озорную корову. Мать с ужасом смотрела на это вторжение. На крыльцо выскочил Андрей Янович.
— Давай дои! — ехидно крикнул ему старый Курулин, огрел корову хворостиной и пошел со двора. Во всем его облике было даже некоторое торжество. Как всякий затонский, он гордился тем, что может, вздув жилы на шее, в глаза обругать начальство. Но после исполнения этого грозного долга он, как и всякий коренной затонский, еще с большим рвением и злостью кидался выполнять приказ этого же начальника. Дескать: я тебе высказал, а теперь за то, что я делаю, несешь ответственность исключительно ты!
— Эй! — гаркнул Андрей Янович. — Ты это зачем привел?!
— На воспитание! — обернулся в воротах Курулин. Чувствовалось, что он наслаждается своей подневольной ролью загонщика неизвестно откуда взявшихся коров. — Беги к пристани комбикорм получать.
— Это ж наш директор по дворам коров раздает! — сообразив, ахнула мать.
— Бандит! — побагровел Андрей Янович. — Я ему покажу, как надо мной издеваться!.. Лешка, а ну открывай ворота! — Он бросился с крыльца, схватил лопату, и корова, покосившись на него, опасливо дернулась и полезла через георгины в огород. — Куда?! — Андрей Янович устремился за ней. И вдруг остановился, заинтересованно глядя через забор на соседнее подворье, куда вбежала точно такая же красная корова, вызвав удивление и протестующий крик. — Не хотят. Хе-хе! — трубно провозгласил Солодов. — Как молоко — так давай! А как потрудиться — так нет! — Он обернулся ко мне и обличающе поднял палец. — Вот, Алексей, какой у нас народ! Хе-хе! — крикнул он за забор. — Вот так с вами и надо! Молодец Курулин! Он вас заставит жить хорошо.
Мы согнали корову с грядок виктории и привязали к крыльцу.
— Покойница Марго вымя-то маслом, кажется, умащивала, — с испугом вспомнила мать, опасливо дотрагиваясь, а затем, осмелев, гладя корову. — Она ведь жизнь им в войну спасла, Буренка-то. И Даша, и Марго... — Мать заплакала, гладя корову и приговаривая: — Буренка, Буренка! — Как будто это та самая Буренка зашла в ворота из военных времен.
Андрей Янович, преодолев первое потрясение, деятельно возбудился, показал мне сваленные в палисаднике бревна, зычно похвалил себя за предусмотрительность, запасливость. Затем Андрей Янович, я и подошедший Федя стали сооружать коровник. Феде такая работа была в охотку. Он ворочал и пилил бревна с видимым наслаждением. Разгоряченный и молодо оживившийся Андрей Янович с выражением энергичного удивления на лице напористо хвастался хорошо разведенной пилой.
Убедившись, что я им только мешаю, я почистился и поехал в Красное Устье. Герань за окнами, зевающие кошки, пепельного цвета деревянные с каменным низом дома. Цепляясь за гору каменными подолами, они соступают вниз, к Волге, которая, как небо, лежит под горой. Когда-то Красное Устье было крупнейшим перевалочным портом, а теперь грузы идут без перевалок, и городок будто погружен в обморок. Лишь на центральной площади теплится жизнь: каток ездит, уминает асфадьт, который самосвалы везут из затона... Так вот куда идет затонский асфальт!.. Ай да Куруля!
Разговор наш с первым секретарем райкома партии Берестовым протекал так: я осторожно похвалил Курулина за предприимчивость, и Берестов осторожно со мной согласился, а потом осторожно добавил, что за предприимчивость у Курулина девять выговоров.
От того героя-летчика: унты, ордена, усики, стек, — что прогуливался каждый раз с новой дамой посредине подсыпанной шлаком Заводской, у Берестова остались щеголеватость, живость восприятия и привычка насмешливо шевелить бровями. За утекшее время он усох, истончился и как бы засеребрился. Металлом отливал новый коробящийся, алюминиевого цвета костюмчик. Серебристы были волосок к волоску разведенные на пробор волосы и аккуратные командирские небольшие усы.
— К выговорам он относится так, как будто они его еще раз убеждают, что он действует правильно, — сказал Берестов, посмотрел на меня прищурившись и пошевелил бровями.
— А может быть, это потому, что он асфальтирует площадь перед вашим райкомом?
Берестов перестал шевелить бровями, посмотрел на меня, а потом улыбнулся так, как, вероятно, улыбался, поймав в перекрестье прицела силуэт вражеского самолета.
— Но ходить по грязи в райком — это тоже, наверно, не дело?
Только что нащупавшие общность позиции, теперь мы неприязненно и напряженно помолчали, и Берестов, дружелюбно сидевший против меня за небольшим столом, пошел и сел за свой секретарский громадный стол. Вы, журналисты, привыкли наводить порядок чужими руками, — разглядывая меня издали, сказал Берестов.
— Это верно, — сказал я.
Мы помолчали.
— Что вы имеете в виду? — спросил Берестов.
— Хорошо бы спихнуть директора и сесть на его место. Вместо того, чтобы его критиковать.
